Барин (СИ) - Уленгов Юрий

Она покачала головой.

— Слыхала, что такое бывает. Мать упоминала. Но подробностей не знаю.

Я вздохнул. Чего-то подобного я и ожидал, но всё равно было досадно.

Настасья молчала, глядя в стол. Потом подняла голову, и я увидел, что лицо у неё изменилось. Раздражение, с которым она открыла дверь, и деловитость, с которой заваривала чай, — всё это ушло. Осталось что-то другое. Тихое. Грустное.

— Значит, вашу мать убили, — сказала она медленно, будто пробуя слова на вкус. — Значит, правда. Я… подозревала. Слухи-то ходили разные. Старики шептались, что не своей смертью ушла. Но одно дело слухи, а другое… — она помолчала. — Я ведь её помню, барин. Смутно, совсем мала была. Но помню. Добрая была, приветливая. Меня по голове гладила, пряник дала как-то. И улыбалась так… тепло. А потом — раз, и нету. И никто ничего не говорит, только шепчутся по углам.

Она не договорила. Помолчала, потом заговорила — тише, другим голосом:

— Моя мать тоже… Не так, конечно. Её не убивали. Она просто… не смогла. Столько людей вылечила — от лихорадки, от морового поветрия, от укусов мертвяцких. Когда лихоманка ходила, полдеревни спасла. Дни и ночи напролёт, от постели к постели, и ни одного не потеряла, ни единого! А потом у соседки коровы передохли, — голос Настасьи стал жёстче. — А кто виноват? Травница, конечно. Ведьма. Порчу навела, не иначе. Побежали к батюшке, батюшка побежал к исправнику… Пришлось уходить. Ночью, с узелком, как тати… Мне семь лет было. Дед ваш приютил, царствие ему небесное. Единственный, кто не побоялся. А мать… она после того побега уже не оправилась. Будто надломилось что-то. Всех лечила, а себя — не смогла. Сгорела, как свечка…

В избе было тихо. За окном догорал закат, и последний свет ложился Настасье на лицо, высвечивая скулы и тёмные ресницы. Печь негромко потрескивала, пахло травами и цветочным чаем, и вся обстановка — тёплая, тесная, уютная — была такой, что хотелось остаться и никуда не уходить. По щеке Настасьи покатилась одинокая слезинка, разделяя щеку на две равные части…

Неожиданно для себя самого я протянул руку и стёр слезу кончиком пальцев. Кожа у неё была тёплая и гладкая, и палец мой, за последние дни покрывшийся мозолями и ссадинами, на этой коже смотрелся грубо и неуместно.

Настасья повернулась ко мне. Глянула тёмными, блестящими глазищами — и я утонул. Она смотрела прямо на меня, и во взгляде этом было столько всего, что я, повидавший за свою короткую жизнь немало женских взглядов, вдруг оробел и дрогнул.

Я потянулся к ней — за цветочным ароматом, к приоткрытым губам. Она подалась навстречу. Между нами оставалось ладонь, не больше, я уже чувствовал на своём лице её дыхание, и запах её — мяты, цветов, юности и невинности…

И в этот момент внутри меня что-то лопнуло.

Будто натянутая струна дёрнулась и оборвалась. Я не сразу понял, в чём дело, но уже через секунду от осознания произошедшего мне стало не по себе. Огонёк — один из четырёх, тот, что тлел в лесу у тракта, — вспыхнул ярко, судорожно, и погас. Как задутая свеча.

Я дёрнулся и отпрянул.

Настасья распахнула глаза.

— Что?..

Ответить я не успел. Потому что в ту же секунду, разорвав вечернюю тишину, загрохотал колокол. Тяжёлый, хриплый, частый звон — не благовест, не набат, а именно тревога, бешеный звон, от которого дрожали стены.

Отец Никодим бил в колокол так, будто от этого зависело посмертие его души.

А с вышки, перекрывая колокол, донёсся крик дозорного:

— ТРЕВОГА!

Глава 20

Я выскочил из избы, на бегу поправляя саблю. Колокол бил, не переставая — частые, тяжёлые удары, от которых, казалось, дрожал воздух. Отец Никодим старался вовсю — и дай бог ему здоровья, хотя здоровье призраку, строго говоря, ни к чему.

Настасья выбежала следом, на ходу вытирая руки о передник.

— В дом! Запрись и не выходи! — рявкнул я через плечо.

— Барин, у меня раненых принимать можно, если что, у меня всё готово…

— Потом! Сейчас — в дом!

Она хотела сказать ещё что-то, но я уже бежал по тропинке, перепрыгивая через корни, и слышал только колокол, колокол, колокол… Бузина хлестала по лицу, сапоги скользили на мокрой траве, а о бедро билась сабля.

Погас огонёк мертвяка, что следил за трактом. Значит, я оказался прав: мертвяки идут по пути наименьшего сопротивления — по дороге. То есть оттуда, откуда мы их и ждали. Это — хорошие новости. Какие будут плохие? Сложно сказать. Доберусь до вышки — увижу.

Добежав до деревенской улицы, я увидел, что всё уже пришло в движение. Мужики выскакивали из изб, бабы тащили детей. Кто-то орал, кто-то матерился. Мимо меня пронёсся Алёшка с поджигой наперевес и чуть не сбил с ног деда Игната, который шёл к частоколу с рогатиной на плече и фузеей в руке, бурча что-то непечатное.

Я подбежал к воротам и взлетел на вышечку. Наверху уже стоял дозорный — один из михайловских, с фузеей наперевес, бледный как мел.

— Что видишь?

— Вон, барин, глядите! По дороге чешет!

Я посмотрел в указанном направлении. По дороге в облаке пыли неслась четвёрка лошадей, запряжённая в нечто, что при всём воображении было трудно назвать определённым словом. Не карета, не телега, не кибитка — а какая-то помесь всего сразу. По бокам — ящики, притянутые верёвками, сзади болтался отвязавшийся бочонок, подпрыгивая на ухабах, как мячик. На козлах, нахлёстывая коней, сидел мужик и орал:

— Отворяй! Ворота отворяй, мать твою!

С обеих сторон от кибитки неслись два всадника. Кони были в мыле. Ходуном ходили бока, из ноздрей валил пар, глаза — бешеные, белые… Так загоняют лошадей, когда за спиной — смерть.

— В ружьё! — заорал я с вышки. — Всем в ружьё! Ворота отворить!

Внизу загрохотало — мужики вскакивали с мест, хватали оружие, переругивались. Створки ворот поехали в стороны, и кибитка влетела в деревню на полном скаку, едва не снеся левым колесом столб коновязи. Кони захрапели, встали, роняя пену с удил. Мужик на козлах бросил вожжи и сидел, согнувшись, хватая воздух ртом. Рядом остановились всадники — два молодых парня со штуцерами в седельных кобурах.

Я спустился с вышки и подошёл к нему, по пути внимательно рассмотрев его повозку. Не кибитка — настоящий фургон. Длинный, сидящий невысоко над землёй, добротные борта обшиты металлом, а со всех сторон торчали металлические же шипы. Интересный транспорт…

— Ты кто такой? — спросил я, подойдя ближе.

Мужик поднял голову. Было ему лет сорок пять, может, больше. Лицо красное, обветренное, борода лопатой, глаза навыкате. Одет добротно — тулуп хороший, крепкие сапоги. На козлах, рядом с ним, — ружьё.

— Гордей, — выдавил он, всё ещё задыхаясь. — Коробейник. Гордей Силыч. А это сынки мои.

Ага. Коробейник, значит. Тот, о котором рассказывал Ерофеич. Что ж, теперь понятно, почему его фургон так выглядел. Когда зарабатываешь тем, что бродишь по замертвяченным сёлам, очень удобно иметь настоящую крепость на колёсах, в которой можно пересидеть, если что.

Как бы сейчас не вышло, что весь шум-гам из-за того, что он моего мертвяка подстрелил с перепугу…

— А чего мчишься так, будто за тобой черти гонятся? — спросил я, хотя в глубине души уже знал ответ. И — да. Моим надеждам сбыться было не суждено.

Гордей посмотрел на меня, и в глазах его было то, что я видел у валуйковских беженцев, у михайловских охотников, у всех, кто столкнулся с ордой и выжил.

— Орда идёт, барин, — сказал он хрипло. — Орда.

Вот и всё. Дождались.

Меня пробило дрожью — короткой, злой, от затылка до поясницы. Я так долго готовился к этому, так долго ждал, копал рвы и валил деревья, крутил патроны и расставлял дозорных, — и в глубине души надеялся, что всё обойдётся. Что орда пройдёт мимо, свернёт, рассеется. Что пронесёт…

Не пронесло.

Волевым усилием, стиснув зубы, я подавил дрожь и заорал так, что сам оглох:

— ТРЕВОГА! ВСЕ ПО МЕСТАМ! ОРДА ИДЕТ!