Красный генерал Империи 2 (СИ) - Смолин Павел

Я в декабре долго думал. И в конце декабря написал Гольдману короткое письмо.

В письме я просил передать Гапону через Соколова следующую мысль. «Господин Гапон. Вам обыкновенный пожилой русский человек, не имеющий к Вашему движению никакого отношения, шлёт поклон. Я Вас прошу: если у Вас идёт шествие, ведите его так, чтобы не было крови. У Вас в случае большого скопления людей перед Зимним есть опасность, что войска получат приказ стрелять. Это будет несчастье и для рабочих, и для государя, и для России. Поэтому я Вам прошу: если у Вас есть возможность направить шествие так, чтобы оно остановилось до Зимнего, на одной из площадей по дороге, и оттуда отправило к государю делегацию из десяти человек, это было бы лучше для всех. Я Вас прошу не как кто-то с правом просить. Я Вас прошу как старший по летам».

Подпись опять не ставил.

Гольдман передал. Через две недели, в первых числах января, мне пришёл от него ответ. Гапон письмо прочёл. Сказал Соколову одну фразу: «Передайте старшему по летам, что у меня в этом деле уже не одна моя воля. У меня сто тысяч человек на руках. Они меня поведут, а не я их. Но я подумаю».

Это меня не успокоило. Это меня насторожило.

«Они меня поведут, а не я их» это была у Гапона честная оценка. Он, по этой фразе, уже не контролировал движение. У него подписалось сто сорок тысяч, и эти сто сорок тысяч имели свою собственную динамику. Гапон в этой динамике был головой, но не штурвалом.

И тогда я понял, что в обыкновенный кровавый сценарий я могу не поверить, но не могу его отменить. Гапон не может его отменить. Святополк-Мирский, на которого я тоже потихоньку нажимал через Куропаткина, не сможет его отменить, потому что у него самого нет рычагов на войска в Петербурге; войсками в столице командует великий князь Владимир Александрович, а у Святополк-Мирского с ним отношения никакие.

Я ещё раз сел писать. Теперь не Гапону, а Куропаткину. Прямо, без всяких иносказаний.

'Алексей Николаевич. Я Вам пишу о девятом января. У Вас в Петербурге через несколько дней пойдёт массовое шествие рабочих к Зимнему. Я Вам говорю как человек, знающий пределы того, как обыкновенный мирный люд ведёт себя в массе при первом же выстреле. Если в этот день будет дан хотя бы один залп по толпе, у нас в стране начнётся такое, чего никто из нас не остановит. Я Вас прошу: употребите всё Ваше влияние на государя, чтобы он отдал командующему войсками Петербургского округа письменный приказ ни в каком случае не открывать огонь по толпе. Войска должны перекрыть улицы, не пропустить толпу к Зимнему, но огонь не открывать ни при каких обстоятельствах. Если толпа продавит цепи, пусть. Толпа без выстрела рассосётся через два-три часа. Толпа с выстрелом превратится в революцию. Я Вас прошу, Алексей Николаевич, по моей долгой к Вам дружбе и по моему долгому к Вам уважению. Сделайте это.

Гродеков'.

Запечатал. Отправил с самым срочным курьером, чтобы дошло за пять-шесть дней.

Это было всё, что я мог сделать.

В ночь с шестого на седьмое января я почти не спал. Кречетов пришёл в полночь, посмотрел на меня, не сказал ни слова, но остался в соседней комнате и просидел там до утра. Я знал, что он там, и мне от этого было легче.

Утром седьмого ничего нового из Петербурга не было.

Восьмого пришла телеграмма от Куропаткина: «Дорогой Николай Иванович тчк Ваше письмо получил тчк говорил с государем тчк государь принял Ваш совет всерьёз тчк выпущена директива командующему войсками не открывать огня без особого моего личного разрешения тчк я надеюсь что это удержит обстановку тчк завтрашний день будет тяжёлый тчк куропаткин».

Я прочёл телеграмму. Положил на стол.

«Без особого моего личного разрешения». Это означало, что государь оставил себе возможность это разрешение дать. Если у него в воскресенье нервы не выдержат, и кто-нибудь к нему придёт с криком «толпа прорвала цепи», он это разрешение даст. И тогда у нас опять выйдет старая страница.

Но был и шанс, что он его не даст. Был шанс, что он в воскресенье уедет в Царское Село (он по моей памяти уехал) и его никто не достанет с этим вопросом. И тогда командующий войсками в Петербурге, не имея на руках письменного разрешения, не откроет огонь.

Это был шанс.

Я лёг на диван в кабинете. Артемий накрыл меня пледом. Я закрыл глаза.

И мне приснилась Татьяна Ивановна.

Она была на той же нашей кухне, в халате, в очках. Сидела за столом. Передо мной стоял стакан с чаем.

— Сергей.

— Таня.

— Завтра тяжёлый день.

— Я знаю.

— Ты сделал, что мог.

— Я знаю.

— Я тебе одно скажу, Сергей. Не все страницы переписываются. Какие-то остаются. У тебя в этой жизни уже несколько переписано. Это очень много для одного старика. Если завтра одну переписать не удастся, ты не виноват.

— Таня. Я хочу её переписать.

— Я знаю. И я хочу. Но ты, Сергей, послушай меня. Если завтра не удастся, это не значит, что ты не сможешь дальше. Ты сможешь дальше. У тебя впереди ещё много страниц.

— Таня.

— Сергей.

Она помолчала. Отпила чая.

— Сергей. Я тебе ещё одно скажу. Тот, кому ты послал деньги, он тебе ответит ещё раз. И ещё много раз. Не оставляй эту переписку. Это очень важно. Это важнее, чем девятое января. Не для одного дня, а для всех следующих лет.

— Я знаю.

— Спокойной ночи, Сергей.

— Спокойной ночи, Таня.

Я открыл глаза. В кабинете горела одна свеча. Кречетов в соседней комнате тихо переворачивал страницу книги.

За окном падал снег.

Девятого января было воскресенье. Я в этот день не выходил из кабинета. Селиванов сидел со мной. Будберг приходил каждые два часа, докладывал, что новых телеграмм из Петербурга нет.

К пяти вечера по хабаровскому времени, что соответствовало одиннадцати утра по петербургскому, пришла первая телеграмма от Куропаткина.

«Гродекову хабаровск тчк сегодня в десять утра шествие начало движение от заречных слобод к зимнему тчк государь в царском селе тчк я в петербурге тчк подробности будут».

В семь вечера хабаровского пришла вторая.

«Гродекову хабаровск тчк в час пополудни толпа подошла к нарвским воротам тчк войска цепью преградили проход тчк толпа давила цепь сорок минут тчк цепь не выстояла толпа прошла тчк офицеры по моей личной директиве огня не открывали тчк дальше толпа продолжила движение по обводному каналу к зимнему тчк зимний пуст государь в царском селе тчк толпа дошла до зимнего к трём часам тчк простояла на площади час тчк делегация из десяти человек принята дежурным флигель-адъютантом тчк петиция взята тчк к пяти часам площадь разошлась тчк жертв нет тчк подробности почтой тчк куропаткин».

Я прочёл телеграмму два раза.

Селиванов смотрел на меня.

— Жертв нет, Андрей Николаевич.

— Жертв нет.

Я долго молчал. Я не знал, что сказать. У меня внутри было что-то, чего я три года не чувствовал. Это было как при отце, в гимназический год, когда мне сообщили, что я выдержал переходные экзамены. То самое детское облегчение, которое бывает один раз в десять лет.

Я подошёл к окну. Открыл его. На улицу пахнуло крепким морозом. Я постоял минуту. Закрыл.

Селиванов спросил тихо:

— Что мы дальше?

— Дальше, Андрей Николаевич, у нас будет петиция, которую возьмут у делегации, и у нас будет ответ государя на эту петицию. От того, какой это будет ответ, зависит всё.

— А ответ будет какой?

— Не знаю. Я в этом не уверен. Государь по своей привычке тянет с ответами на крупные обращения. Может две недели тянуть. Может месяц. Но петиция в его руках, и за это спасибо.

— Спасибо кому?

— Куропаткину, который послушался. Гапону, который, видимо, всё-таки повёл толпу с разумом и не дал ей превратиться в бесчинство. Великому князю Владимиру Александровичу, который, видимо, не настоял на стрельбе. И отчасти мне.

— И отчасти Вам.

— И отчасти мне, Андрей Николаевич. Я этим не горжусь. Это была наша общая работа.