Красный генерал Империи 2 (СИ) - Смолин Павел

Селиванов помолчал.

— Николай Иванович. Я Вам скажу одно. У меня сегодня вечером странное чувство. Будто я живу в стране, в которой ещё ничего не сломалось.

— Это правильное чувство, Андрей Николаевич. Сегодня в нашей стране одна вещь не сломалась. Их ещё несколько может сломаться в ближайшие месяцы. Но одна сегодня не сломалась.

Мы посидели в молчании. Артемий принёс самовар. Мы выпили чая. Селиванов ушёл.

Я остался один.

Подошёл к столу. Открыл тетрадь.

Записал короткой строкой:

«Девятое января тысяча девятьсот пятого. Жертв нет. Кровавого воскресенья не было. Толпа дошла до Зимнего, передала петицию делегацией, разошлась мирно. Куропаткин послушался. Гапон не сломался. Государь не отдал разрешения на огонь. Это работа всех нас. Я благодарен».

Закрыл.

И впервые за весь январь лёг спать, ничего не боясь.

Это был самый длинный день в моей второй жизни. И он закончился хорошо.

Глава 13

С петицией случилось то, чего я ожидал и не ожидал одновременно.

Государь её прочёл. Это я узнал от Куропаткина двенадцатого января. Куропаткин писал, что государь принял его на короткой аудиенции в Царском Селе, поблагодарил за директиву и сказал, что петицию читал лично, что в ней многое его задело, и что он намерен в ближайшие недели «обдумать ответ обстоятельно». «Обдумать обстоятельно» у государя обыкновенно значило отложить на месяц-полтора, а потом издать что-нибудь умеренное.

Я в этот раз решил не ждать.

Я в тот же вечер написал государю длинное письмо. Шесть страниц, как когда-то про Кондратенко. Только теперь я писал не про человека, а про обстановку.

Я писал, что у меня в крае, как и во всей России, накопилось за прошедшие годы много несоответствий между тем, как живёт верх, и тем, как живёт низ. Я писал, что эти несоответствия в обыкновенное время рассасываются сами, через медленную работу земств, школ, городских самоуправлений. Я писал, что в военное время они не рассасываются, а копятся, и копятся быстро. Я писал, что петиция, которую государь прочёл, есть обыкновенный голос этого накопления, и что благодаря разумному распоряжению девятого января этот голос дошёл до государя в форме письма, а не в форме выстрелов. Это, я писал, был у нас счастливый случай. Второго такого может не быть.

Дальше я писал прямо. Я писал, что у государя сейчас есть короткое окно, в которое он может ответить на петицию не отдельной милостью, а законом. Что у Святополк-Мирского лежит готовый проект законосовещательной Думы. Что этот проект простой и государю не угрожающий, потому что Дума по нему получает только право обсуждать законы, а не утверждать их. Что если государь этот проект подпишет в течение ближайшего месяца, у него в России начнётся медленный, законный, контролируемый сверху процесс, в котором обыкновенное накопление будет находить выход через парламентскую трибуну, а не через улицу.

Я писал, что я не подаю государю проекта от себя. Что у меня самого никаких готовых проектов нет. Что я только прошу государя по-человечески: подпишите Святополк-Мирского, пока есть окно. Потом окно закроется, и тогда подписывать придётся под давлением, и подписывать придётся уже не законосовещательную, а законодательную, и подписывать в значительно худших условиях для самого государя.

В конце я написал одну фразу, в которой попытался выразить то, до чего я в этой жизни сам добрался только осенью.

«Государь мой батюшка. Я Вам пишу всё это не как генерал-губернатор, а как старый человек, который Вас любит. Я Вам это говорю прямо, потому что говорящих Вам прямо у Вас рядом мало. Я был бы счастлив, если бы Вы это письмо прочли и приняли по-человечески, а не по-служебному. Я Вас обнимаю. Гродеков».

Запечатал. Отправил с курьером.

И стал ждать.

Январь и февраль я провёл в обыкновенном своём кабинетном порядке. По службе шла обычная работа. На фронте Линевич медленно теснил японцев к Дальнему. В Артуре Кондратенко держал крепость; у японцев осада к январю выдохлась, они уже три месяца топтались под Высокой, потеряли почти двадцать тысяч человек, и сами начинали говорить об отступлении. Это, я узнал по донесениям Гольдмана через лондонских корреспондентов, в японских газетах в феврале появилось уже открыто: статьи о том, что осада Артура «не оправдывает себя», что нужно её снять и сосредоточиться на Маньчжурии. Это были признаки перелома.

В середине февраля Линевич мне телеграфировал: «Гродекову хабаровск тчк по агентурным сведениям ойяма получил приказ из токио перейти к стратегической обороне на маньчжурском театре тчк наступательные действия с японской стороны прекращаются до особого распоряжения тчк линевич».

Я прочёл два раза.

Селиванов рядом со мной встал.

— Николай Иванович. Они выдохлись.

— Они выдохлись, Андрей Николаевич.

— Это значит?

— Это значит, что война, по существу, нами выиграна. Дальше будет переговорная фаза. Они захотят мира на условиях, которые они в моей памяти получали как победители. В этой жизни они получат как проигравшие. Это будет другой Портсмут.

Селиванов помолчал.

— Что Вы будете делать?

— Я буду писать государю. Я буду писать Витте. Я буду писать Куропаткину. Я буду готовить наш собственный план мира. Я хочу, чтобы Россия из этой войны вышла с какой-то небольшой прибылью, не территориальной, а в форме чужих долгов и торговых уступок. Прибавлять территорий не нужно. Достаточно показать миру, что Россия в этой войне устояла и переиграла.

Селиванов кивнул. Не спросил, что у меня в моей памяти было в Портсмуте. Он за эти месяцы научился понимать, когда у меня моя память работает, и когда я говорю по теперешнему расчёту.

В начале марта мне пришёл ответ от государя.

Конверт был обыкновенный, серой бумаги, с собственноручной надписью. Артемий принёс утром. Я открыл.

«Дорогой Николай Иванович. Я получил Ваше январское письмо. Я его прочёл три раза. Я думал над ним долго. Я Вам отвечаю так. По существу Вашего совета я согласен. У меня в эти недели я обсуждал проект Святополк-Мирского с разными людьми. Часть из них была против. Часть была за. Среди тех, кто был за, оказались люди, которых я ценю больше: Куропаткин, Витте, Победоносцев (это меня удивило), государыня-мать. Среди тех, кто был против, оказались люди, чьи мнения мне ценить тяжело. Я подписал. Восемнадцатого февраля по нашему стилю я подписал Манифест об учреждении Государственной Думы. Она будет законосовещательная, как Вы и писали, и она будет избираться на основании отдельного закона, который сейчас готовится. Я в этом важном для меня шаге думал о Вас, и я Вам за Ваше письмо благодарен. Я хочу Вам сказать одно. Я не уверен, что я делаю правильно. Я делаю это потому, что лучше сделать что-то, чем не сделать ничего. Если Вы окажетесь рядом, когда я буду этим советоваться вновь, я Вам буду благодарен ещё больше. Берегите себя. Николай».

Я прочёл два раза.

Подошёл к окну.

За окном была ранняя хабаровская весна. Снег ещё лежал, но на крышах он начинал таять и капать. На пристани мужики готовили лодки к ледоходу. Воробьи на яблоне у соседнего двора скандалили из-за прошлогоднего жёлудя.

Это было событие. По моей советской памяти Манифест об учреждении Думы вышел только шестого августа тысяча девятьсот пятого, под давлением революции, как «булыгинская Дума». А в этой жизни государь подписал его в феврале, без давления, добровольно. Дата сдвинулась на полгода назад, и сдвинулся весь характер шага. Это была не уступка, а упреждение.

И ещё одно. Государь у меня в письме приписал «если Вы окажетесь рядом, когда я буду этим советоваться вновь, я Вам буду благодарен ещё больше». Это было приглашение. Не открытое, не «приезжайте в Петербург», а тонкое, в моём адресном тоне: «когда я буду этим советоваться вновь». То есть, государь меня собирался ещё раз спрашивать. Возможно, не в письме, а лично.

Я вернулся к столу.

Записал в тетради: