Дон (СИ) - Градов Константин

— Хорошо. Если что — скажи.

Он отвернулся к крылу и не отвечал больше. Я отошёл к семёрке. На пути я ещё раз обернулся в его сторону: Кулагин стоял, заложив руки за спину, полынь в правой, ветер шёл от него на запад. Полынь у него была не только материальной вещью, а формой ровного дежурного состояния — среднего, которое лётчик принимает на земле перед работой.

Цель на семнадцатое утром лежала у переправы у станицы Качалин.

Через переправу немцы переводили мотопехоту на восточный берег Дона. По донесению дивизии — четыре или пять рот, плюс лёгкая артиллерия. Мы шли восьмёркой, прикрытие — пара Як-1 от десятого ИАП с Бутурлиновки.

Захват с двух тысяч прошёл стандартно. Я бросил эрэсы и бомбы по плотинной части переправы. Морозов за мной — по понтонам. Гладков — по подъезду с правого берега. Шестаков — по подъезду с левого. Прикрытие Як-1 работало над нами на верхних эшелонах, и в этот вылет немецкие истребители у нас в эфире не появились — Як-1 успели перехватить пару Bf 109F-4 ещё до подхода к цели и связали их боем в стороне.

Михаил у меня в задней кабине отработал привычно: четыре сектора, по четыре отметки за полёт, ровно. Я к его манере уже за неделю привык, и сегодня его «чисто» и «вижу» у меня в шлемофоне шли как часть ровного звукового фона. Зенитки у переправы стреляли средние — двухсантиметровые, в трёх точках вдоль речной линии, и осколком прошло по моему правому крылу одну тонкую пробоину. По другим машинам у нас: у Захарова — две, у Морозова — одна, у Гладкова — одна, у Шестакова — три (он шёл нижним эшелоном по подъезду, и зенитки у него по тому захвату работали плотнее). Ни одна машина не пострадала критично.

Возврат — без приключений. Сели к восьми сорока. Прокопенко с бригадой принялся за ремонт.

Восемнадцатого утром цель сдвинулась дальше — на переправу у станицы Сурожской.

Это была переправа выше по течению Дона, в зоне отхода первой танковой армии. По донесениям, к утру восемнадцатого немцы там уже держались на правом берегу плотно и подтягивали резервы. У нас в восьмёрке утром восемнадцатого Кулагин шёл в первый раз с пятого числа в составе боевой группы — Чернега у Морозова сегодня по графику дежурил на земле, и второй стрелок-радист, Кулагин, по двойной нагрузке шёл с Морозовым третьим в кабине второй пары. То есть Кулагин сегодня в воздух шёл как ведомый, не стрелок-радист, а сам пилотом своей собственной машины — на одноместной, которую Прокопенко перевёл из учебной обратно в строй на эту неделю.

К пяти пятидесяти утра восемь машин стояли на полосе. Машина Кулагина — старая, с потёртой обшивкой, с щербинами по правому крылу — стояла во второй паре справа от Морозова. Михаил у меня в задней кабине, как и вчера, шёл по своей сетке. Бабенко у Гладкова, Антонов в задней. Шестаков с Ковальчуком Степаном Андреевичем.

Я перед запуском мотора прошёл вдоль линии. У машины Кулагина я остановился. Кулагин сидел в кабине, фонарь ещё открыт, шлемофон на голове. В правой ладони у него лежал тот же стебель полыни — тот же или новый, я не разобрал, но точно полыни. Он его не мял. Он его держал спокойно. Левой ладонью он закрыл маленький кармашек на левом нагрудном — там, видимо, лежал письмо или что-то ещё, что он сегодня брал в воздух.

— Григорий Иванович, готов к вылету?

— Готов, командир, машину утром Прокопенко проверил.

— Идёшь третьим, плотно за Тихоновым. Не отрывайся.

— Не оторвусь, командир, держу строй.

Кулагин шевельнул подбородком, защёлкнул фонарь. Я отошёл к своей машине. Прокопенко у моего крыла уже ждал.

— Алексей Петрович, машина готова к вылету.

— Захаров и Михаил на местах?

— На месте, в задней. Михаил Степанович тоже сел уже.

— Хорошо, идём на взлёт.

В пять пятьдесят восемь на полосу выкатились восемь машин.

Переправа у Сурожской лежала под пеленой тонкой утренней дымки.

Дымка к полудню сходила в обычное время, но сегодня в шесть тридцать утра она ещё держалась, и через неё с двух тысяч переправа просматривалась хуже, чем привычно. Я снизил высоту до тысячи восьмисот, чтобы выйти под дымкой. Группа за мной. Эрэсы по понтонам пошли с тысячи трёхсот.

Зенитки у Сурожской работали плотнее, чем вчера у Качалина. По числу позиций я насчитал шесть на правом берегу — счетверённые двадцатимиллиметровые. У них трасса шла гуще, и у входа в атаку первое попадание пошло уже на втором заходе.

— Кулагин, право! — крикнул в эфир Морозов.

Кулагин по этой команде ушёл вправо. Я через зеркало успел увидеть — он шёл за Тихоновым, чуть выше, с лёгким разворотом. У его машины — слева у фюзеляжа — короткий жёлтый огонь, и сразу за ним полоса дыма. Зенитка попала в бак.

— Кулагин, гаси! — обронил в эфир Морозов.

Кулагин в эфире не отозвался. Он не успел. По форме огня у фюзеляжа я разобрал, что бак вспыхнул не вскользь, а с центром — снаряд прошёл насквозь, в полость с горючим. Машина Кулагина пошла вниз с креном вправо, не управляемая. Парашюта у него над кабиной не появилось — он, видимо, не успел открыть фонарь.

Машина шла к земле по баллистической линии, без рывков. У неё к двадцатой секунде огонь охватил всё крыло. На двадцать пятой — она вошла в землю у небольшой берёзовой посадки, в трёхстах метрах от северного края переправы. По форме падения я понял, что Кулагин не отстреливался, не пытался выйти, не открывал фонарь. Удар попал не только в бак — осколок, видимо, прошёл и через кабину. С воздуха я видел: чёрный столб, плотный, не широкий, поднимающийся к небу через секунду после удара.

Кулагин был мёртв. Я не сразу это сказал себе словами. В кабине у меня шла дальше работа — выход из атаки правым разворотом, контроль группы, передача в эфир «выход на восток». Я это всё сделал. У меня в задней кабине Михаил по своей сетке обронил «чисто справа», «чисто слева». Через пять минут мы шли над Доном на двух тысячах, на восток, к Калачу. Я в эту пятиминутку про Кулагина не сказал в эфире ни одного слова. У меня в голове форма «Кулагин — мёртв» сложилась через минуту после его падения, и я её не комментировал.

Сели к восьми тридцати.

Прокопенко уже стоял у моего крыла, и по его лицу я понял, что он по радио с земли через дежурного по полосе уже знает. У Сурожской с земли никто не подбирал — там сейчас правый берег у немцев. Кулагин лежал у берёзовой посадки в обломках своей машины, и его тело сегодня не будет принесено в полк.

Я слез с крыла. Морозов сел вторым, Тихонов за ним. Их пара спустилась с крыла молча. Морозов отёр ладонь о голенище — теперь он эту привычку, перенятую от Прокопенко, делал левой, не правой; правая ещё не вернулась к полной силе.

— Морозов, на минуту.

— Я, командир, слушаю.

— Бабенко — у Гладкова в третьем. Пусть зайдёт ко мне, как сядут все.

— Понял, командир. Я ему передам после ужина.

Бабенко с Гладковым сели через две минуты после Морозова. У Гладкова в крыле — две пробоины, у Бабенки — одна. Бабенко слез с крыла, отёр ладонь, оглянулся на полосу. Он по моему взгляду понял, что я его ждал, и подошёл сам.

— Алексей Петрович, командир.

— Николай, по Кулагину — слышал?

— Слышал в эфире, командир.

— У него в кабине сегодня в левом нагрудном что-то лежало. Я перед взлётом видел — он рукой прикрыл карман.

— Может, письмо отцу. Он его две недели назад написал, передал Бурцеву. По политлинии в Каменск.

— Может, и письмо. Тело его в полку сегодня не будет — Сурожская у немцев. Но в полку остался его планшет, его шинель, его вещмешок в палатке стрелков. Это сегодня надо разобрать. По уставу — старшина с Бурцевым. По делу — кто-то из своих.

— Я с ним из Каменск-Шахтинского по соседней дороге, командир. Через Дон в одну сторону — Каменск, в другую — Усть-Лабинская. Я возьму.

— Хорошо, Николай, бери на себя.

Бабенко кивнул чуть и пошёл к палатке стрелков-радистов через половину поля. Я остался у крыла. Через десять минут он вышел из палатки с маленьким мешком — вещмешок Кулагина, плотный, прошитый. Он шёл с ним к землянке Кулагина в звене Морозова. У Кулагина в землянке к восемнадцатому числу лежало то, что привычно у штурмовика-лейтенанта во второй месяц на полосе: запасная гимнастёрка, две пары портянок, бритва с деревянной ручкой, кусок мыла в обёртке, тетрадка с записями по полётам, фотография в маленькой рамке (мать с двумя сестрами младшими на пороге дома в Каменске), несколько писем за лето, и сорванный с утра стебель полыни на тумбочке — тот, который он не взял в воздух. У моей семёрки Бабенко остановился на полсекунды, посмотрел вниз. У него в правой руке был раскрытый складной нож с обломанной костяной накладкой — тот самый, который он принёс в полк ещё в Кашине.