Батько. Гуляй-Поле (СИ) - "Д. Н. Замполит"

Меня трясло — Щусь! Щусь, лучший из лучших, и такое!

С трудом оторвал вцепившиеся в лацканы бушлата руки:

— Значит, так. Каждому… Каждому, Федос! И тебе тоже! В день несколько часов работать в коммуне. Остальное время только на подготовку.

— Так хлопци озвириють, — попытался шуткануть Щусь.

— Вот и хорошо, злее на драку будете.

Малость придя в себя, расспросил Карпинского — что можно сделать?

— Порядку нет, — развел руками агроном. — При барине работали по четырнадцать-пятнадцать часов, сейчас меньше, и, главное, хуже. Штрафы отменили, заставить невозможно.

— Объяснять, уговаривать.

— Многим как с гуся вода, — он настороженно посмотрел на меня, а потом решился и добавил: — Хозяин нужен. Нет-нет, не в смысле владелец, а ответственный человек, с пониманием.

— Возьметесь?

Карпинский отгородился выставленными вперед ладонями:

— Что вы! Я с этой вольницей не совладаю!

— Очень по-интеллигентски, Петр Платонович, решение предложили, а как до дела, сами в сторонку. Пусть кто-нибудь другой корячится, да?

Карпинский вспыхнул:

— Ну, знаете ли!

— Знаю. И про вольницу знаю, и про бескультурье, все знаю. Я бы тоже хотел на печке лежать, и чтоб хорошая жизнь сама по себе устроилась. Да только не бывает так, работать надо.

— Но люди…

— Какие есть, — зло отрезал я. — Других никто не даст. И не надо думать, что с немцами или американцами легче. Короче, беретесь или в кусты?

— Они меня не примут.

— Это не беспокойтесь, примут, да еще как.

Он поводил головой, посопел, а потом рубанул воздух ладонью:

— Берусь!

Остаток короткого дня коммуна посвятила выборам нового руководителя. Пришлось двинуть речь, объяснив все резоны. Карпинского и так в уезде уважали за честность и знания, а когда я выдал коммунарам требование слушаться агронома, как меня самого, решение приняли почти единогласно.

С трудоднями, как не мудрствуя лукаво я обозвал систему учета вклада каждого коммунара, быстро не получилось — каждому ведь кажется, что он работает вдвое от соседа, а зато сосед вдвое жрет. Ничего, поорали да ввели «для пробы» нечто вроде коэффициента трудового участия, с условием дорабатывать на ходу.

— А хто працюваты не буде, спустымо штаны та всыпемо лозы! — под общий хохот резюмировал дедок с заднего ряда.

— Нет, диду, мы же не паны, чтоб крестьянина батогами бить, давайте-ка без этого.

В библиотеке за время собрания прибрались — бутылки и стаканы исчезли, книги встали если не на место, то в стопки по углам, пол вымели.

Щусь, Белаш и еще несколько человек устроились вокруг низенького столика, невесть откуда появился исчезнувший с утра Голик.

— Оце панська дрибныця, ни поисты, ни напысаты чогось! — пнул резную ножку сапогом Щусь.

— Александр Македонский герой, но зачем же столы ломать?

— Македонський? Герой? Хто такый, чому не знаю?

— Ты читай побольше, — я показал на полки с книгами, — будешь знать. А еще вот что… С колонистами дружить, при случае помогать.

— Що, з багатиямы?

— С богатеями не обязательно, но раздражать их пока не стоит. Реквизиции отставить, самим работать. Если хотите хорошо жить, надо рвать жилы, иначе хорошую жизнь не построить.

— Щось ты багато наказуеш, Несторе. Як не анархист зовсим.

— Это не приказы, Федос. Это способ выжить. Времена нас ждут тяжелые, зачем своими руками себе же лишние трудности создавать?

— Та перестриляты их усих и вся недовга, — высказался скуластый дядька.

— Что, с семьями, с детьми?

— Ни, дитлахов не треба, — смутился дядька. — А ось будь-яку сволоту, наче давнього офицера…

— Какого еще офицера? — встрепенулся Голик.

— Та пробырався тут одын на Дон, до Каледина, — отмахнулся вернувший былую легкомысленность Щусь.

— Вещи его где?

— Хлопци розибралы.

— Швы проверили? Подкладку?

— Ни…

Голик скривился:

— Соберите вещи. И дайте мне кого из хлопцев, похитрее и посообразительней. А еще лучше, кого из старых, кто с конспирацией знаком.

— А чы з попа вещы теж несты?

— С какого еще попа??? — хором выдали мы с Голиком и уставились на Федоса.

Щусь сделал вид, что мы его не заметили.

— Так вин того офицера захыщав, — пояснил скуластый, — а Федос його у пидвал посадыв.

— Попа?

— Так.

— Федос?

— Не кипятысь, Несторе, зараз выпустымо.

До полуночи я читал Щусю и его ребятам лекцию о гуманизме. Принцип «Нет человека — нет проблемы» только кажется универсальным средством, кокнуть живую душу много ума не надо. Но он дает кратковременные, тактические преимущества, зато всегда и везде проигрывает в стратегической перспективе. На чисто философском уровне, в ткани бытия образуется лакуна, и чем она будет заполнена — неизвестно. А когда таких лакун слишком много, бытие расползается прогнившей тряпкой. На практике же каждый человек есть носитель уникального опыта, и в его отсутствие этот опыт приходится нарабатывать заново. Да, в бою, в остром противостоянии иначе никак, но вне боя нельзя казнить людей за другие взгляды, вещи и уж тем более «на всякий случай». Сколько в России миллионов населения недосчитались из-за расстрелов? Это ведь не только сами убитые и не рожденные ими дети! Это и уехавшие от греха подальше эмигранты, и не рискнувшие в таком ужасе заводить потомство пары, и даже вроде бы совсем посторонние люди, погибшие только потому, что пущенные в расход инженер не создал необходимое изделие, а врач не придумал нового способа лечения. Людей, хоть они и дурные, и сволочи, и хоть какие, надо беречь. А то получится парадокс: нас что в начале XXI века, что сейчас, примерно одинаково, миллионов сто сорок-сто шестьдесят. Причем году так в 1913 подданных Российской империи — каждый десятый житель мира, а через сто лет граждан России — всего лишь каждый пятидесятый.

Утром, когда мы собрались в обратную дорогу, я напоследок ожег взглядом беспечного Щуся, он сразу построжел и подобрался:

— Не сумуй, Батьку, все буде добре. А то, може, залышытеся? Он, небо яке, буран буде!

— До Покровского успеем, там переждем.

Белаш скептически хмыкнул, но спорить не стал.

Ехали молча — Белаш в думах, Голик с красными от недосыпа глазами дремал в седле, и только жизнерадостный Лютый с хлопцами эскорта почти сразу за околицей затянули «Гей на гори тай женци жнуть».

Под протяжную мелодию я крутил в голове мысли — а все ли мы правильно делаем с коммунами? Хорошо, что поначалу у людей резко скакнул уровень жизни, но реквизированные внешние ресурсы когда-нибудь кончатся и что тогда? Отбирать у владельцев последки? Да, каждому оставляли по две пары лошадей, две-три, а если семья большая, то и четыре коровы, а еще плуг, сеялку, буккер, косилку, веялку…

Вроде бы много, особенно по меркам Центральной России, а поделить — на каждого с воробьиный чих придется, проедим за неделю. К тому же хватало тех, кто побоялся идти в товарищества и теперь изо всех сил завидовал. Эта публика никак не могла расстаться с идеей «все отнять (в том числе и у коммун) и поделить», а потом продать инвентарь в те же товарищества. Можно представить, как эти хитрозадые озлобятся, если снова начать реквизиции.

А еще надо усиливать руководство коммун, но тут как со Щусем — решительности навалом, особенно у солдат-фронтовиков, а вот понимания и знаний куда меньше. Образованных специалистов вроде Карпинского совсем мало, а уж надежных среди них и вовсе по пальцам пересчитать можно.

В конце концов, я плюнул и выбросил эти мысли из головы — даже если предположить, что мы найдем и ветеринаров с агрономами, и руководителей, то через полгода тут тряханет так, что о коммунах придется позабыть. Ну, кроме тех, которые уйдут под крыло к немцам-колонистам.

Оторвавшись от созерцания гривы Серко и оглядевшись, я понял, что выкинуло меня из размышлений — хлопцы больше не пели. Сидор догнал меня и показал на небо:

— Здаеться, буран накрие.