Есаул (СИ) - Тарасов Ник

— Вежливо хребет вырвать? — уточнил Бугай.

— Именно. Иди.

Он вернулся через часа полтора-два. Довольный, как кот, сожравший сметану.

— Ну? — спросил я.

— Отдал, батя. Привратник там — морда сытая, в золотом галуне. Сначала нос воротил. А я подошёл поближе, навис над ним, да как гаркнул… В общем, взял он. Даже поклонился слегка. От страха, поди.

— Молодец. Теперь ждём.

Два дня тишины…

Эти сорок восемь часов я потратил с пользой. Не сидел сиднем, а продолжал изучение Москвы. Мы с Бугаем ходили по Китай-городу, заглядывали в слободы, шатались по торговым рядам. Я запоминал названия улиц, примечал, где чьи палаты и лавки стоят, слушал разговоры в толпе. Город, поначалу казавшийся хаотичным муравейником, начал обретать структуру. Это была карта, которую нужно знать назубок.

На третий день, ближе к обеду, во двор усадьбы фон Визина въехал верховой.

Не просто гонец, а картинка. Кафтан синий, с серебряными пуговицами, шапка высокая, конь под ним — загляденье, явно не ломовая кляча.

Генрих выскочил встречать, согнулся в три погибели.

— Есаул Семён здесь проживает? — спросил верховой, не спешиваясь. Голос звонкий, надменный.

Я вышел на крыльцо флигеля.

— Здесь. Я Семён.

Гонец смерил меня взглядом. В его глазах читалось удивление: мол, к такому вот… и от самого Голицына?

— Стольник Борис Андреевич изволили назначить тебе встречу. Завтра, к десяти утра, быть у их палат. Не опаздывать.

Он развернул коня и ускакал, обдав нас снежной пылью.

Глава 21

— Ну, батя… — выдохнул Бугай за моей спиной. — Достучались.

— Да, — кивнул я. — Теперь главное, чтобы дверью не пришибло.

Вечер прошёл в суете сборов.

Я достал свой лучший (или, вернее, единственный приличный) кафтан, купленный на днях, специально для таких случаев переговоров на высшем уровне. Вычистил его щёткой до такой степени, что ткань чуть случайно не протёрлась. Сапоги надраил салом так, что в носке можно было бриться.

Кстати, о бритье.

— Бугай, тащи ножницы, — скомандовал я. — Будем из меня человека делать.

Десятник кряхтел, сопел, но дело своё знал. Мы подровняли мою отросшую шевелюру, привели в порядок бороду, сделав её аккуратной, «испанской».

— Ты прям жених, батя, — хохотнул Бугай, отряхивая меня от волос. — Хоть сейчас под венец. На свадьбу так не собираются, как ты к этому боярину.

— Это поважнее свадьбы, — буркнул я, разглядывая себя в мутное зеркало. — На свадьбе максимум плясать заставят, а тут могут и на дыбу.

Утро встретило хрустящим морозцем.

— Ты, Бугай, здесь сиди, — сказал я, надевая шапку.

— Это почему ещё? — обиделся гигант.

— Потому что там не свалка и не татарский стан. И даже не Кремль с его приказами. Там полы крашеные, ковры и тишина. Твои сапоги грохочут, как пушки при осаде. Да и вид у тебя… внушительный слишком. Испугаешь челядь, они барина кликнут, а тот решит, что на него покушение. Нет, пойду один. Тут ювелирный подход нужен.

«Главное, чтобы не налажать и не выставить себя „Сашей-ювелиром“», — подумал я и ухмыльнулся.

Бугай рыкнул, но спорить не стал. Понимал, что я прав.

Усадьба Бориса Голицына в Белом городе встретила меня каменной громадой ворот. Это был не дом — крепость, но крепость, одетая в парчу и бархат.

Привратник (судя по описанию Бугая, тот самый, которого напугал мой десятник) признал меня. Молча открыл калитку.

Я шагнул во двор.

И тут же почувствовал себя волком, забежавшим в оранжерею с экзотическими цветами.

Всё здесь кричало о богатстве и власти. Двор вымощен камнем — неслыханная роскошь для деревянной Москвы. Палаты каменные, белёные, с узорчатым крыльцом, расписанным диковинными травами и зверями. Окна большие, со стеклом, а не со слюдой.

Слуги шныряли бесшумно, одетые лучше, чем иные дворяне. Пахло не щами или навозом, а ладаном и дорогим воском.

Меня встретил человек в строгом чёрном кафтане — видимо, дворецкий.

— Есаул Семён? Прошу за мной. Барин ожидают.

Мы прошли через анфиладу комнат. Ковры такие мягкие, что ноги тонули по щиколотку. По стенам — иконы в окладах, сверкающих золотом и камнями. В углу тикали большие настенные часы — редкость неимоверная.

Дворецкий открыл дубовую дверь.

— Входи.

Кабинет стольника был просторным, светлым. Стены обиты тиснёной кожей, полки заставлены книгами (книгами! целое состояние!).

За широким столом, заваленным свитками и картами, сидел человек.

Я ожидал увидеть старого боярина с окладистой седой бородой, в шубе и высокой шапке, сидящего истуканом.

Но стольник Борис Андреевич Голицын оказался совсем другим.

Мужчина лет сорока пяти. Поджарый, жилистый. Лицо гладко выбрито (почти по-европейски, только усы оставлены), нос хищный, взгляд — как у коршуна, который высматривает добычу с высоты. Одет не в парчу, а в удобный, дорогого сукна кафтан. Движения быстрые, резкие.

Он напоминал мне генерального директора крупного холдинга из моего времени. Человека, который привык решать вопросы на миллионы долларов за три с половиной минуты.

Я поклонился — достойно, не ломая шапки.

— Есаул Семён, с Дона, — представился я.

Он не встал. Просто кивнул на стул напротив.

— Садись, есаул. В ногах правды нет, говорят.

Я сел, положив шапку на колени. Спину держал прямо.

Голицын взял со стола бумагу. Я подметил почерк фон Визина.

— Карл Иванович отписал мне о тебе весьма… лестно, — произнёс он. Голос у него был спокойный, но в нём чувствовалась скрытая сила. — И записка твоя с печатью забавной — тоже занятна. Дерзко. Я люблю дерзость, если она умом подкреплена.

Он развернул грамоту ротмистра и начал читать вслух, не таясь.

— «…человек редкой находчивости… при осаде применил средства и хитрости, доселе не имевшие широкого применения… спас гарнизон, когда надежда иссякала… в боевой тактике зело сведущ…»

Стольник читал быстро, пробегая глазами строки. Лицо его оставалось непроницаемым, как у сфинкса. Но когда он дошёл до места, где фон Визин описывал нашу диверсию в турецком лагере и подрыв артиллерии, левая бровь боярина поползла вверх. Очевидно, он читал письмо Карла Ивановича не впервые, но оно по-прежнему его впечатляло.

— Пушки взорвали? В лагере врага? — он оторвал взгляд от бумаги и посмотрел на меня в упор. — Ночью?

— Истинно так, Борис Андреевич.

— Люди, которые были с тобой, вернулись все?

— Да, все живы. Дело сделали без потерь.

Он хмыкнул, отложил письмо. Сцепил пальцы в замок.

— Ладно. Бумага терпит всё. Поглядим, что ты за человек.

Начался допрос.

Нет, это была не беседа. Это был стресс-тест. Вопросы летели в меня, как стрелы, без паузы на раздумья.

— Сколько людей потеряли при осаде невозвратно? Точную цифру!

— Восемьдесят семь.

— Какова численность турок была?

— Изначально около тысячи. Но после нашего подрыва в их стане, железных ежей и рва у острога, к нам подошло несколько сотен.

— Кто командовал рейтарами после ранения фон Визина?

— Карл Иванович и командовал до победного. Ему помогал вахмистр Маттиас.

— Почему Орловский-Блюминг покинул острог?

Я на секунду замялся, подбирая слова.

— Говори как есть! — хлестнул голосом Голицын.

— Испугался за шкуру собственную, боярин. Из-за гнева людского. После боя казаки ему в лицо смотреть не хотели. Если бы не уехал — бунт мог быть.

— А как он себя проявил в осаде? Командовал?

— Не по-атамански. В избе сидел, прятался. Нос платочком вытирал, дабы гарью не дышать.

Голицын откинулся на спинку кресла. В уголках его глаз собрались довольные морщинки. Ему нравилось. Он привык, что ему врут, льстят, изворачиваются, пытаясь угадать, что барин хочет услышать. А я говорил фактами. Сухо. Без прикрас.

— Складно говоришь, есаул, — сказал он, барабаня пальцами по столешнице. — А вот Филипп Карлович совсем другое поёт.