— Каждый воюет своим оружием, — пожала она плечами. — У тебя — слово и логика. У меня — подарки и сплетни. Вдвоём мы их и взяли в клещи.
— Ловко, — признал я. — Ох, ловко. Я-то думал, я здесь стратег великий, а оказывается, за меня уже половину работы сделали. Благодарствую, Елизавета Дмитриевна. Век не забуду.
— Будешь должен, — она подмигнула. И в этом жесте было столько простого, человеческого озорства, что купчиха-железная-леди на миг исчезла, уступив место молодой женщине.
Мы выпили ещё. Разговор потёк свободнее. О Москве, о нравах, о том, как сложно здесь жить честному человеку.
— А ты, Семён? — спросил она вдруг, глядя на меня поверх кубка. — Один ты такой, волк-одиночка? Или есть кто?
Вопрос прозвучал легко, но я почувствовал, как воздух в комнате сгустился. Женщины не задают этот вопрос мужчине просто так.
Я поставил кубок на стол. Врать ей не хотелось. Да и смысла не было.
— Есть, — ответил я прямо. — В остроге она. Белла.
Елизавета даже не моргнула. Лицо её осталось спокойным, только пальцы на ножке кубка слегка побелели, сжавшись чуть сильнее.
— Белла… Красивое имя. Нездешнее.
— Цыганка она. Маркитантка бывшая. Жизнь мне спасла, и не раз. Я ей обязан. И не только жизнью.
— Понимаю, — кивнула она медленно. — Долг. Честь. Любовь?
— И она тоже.
Елизавета отставила вино, встала и подошла к полке, где лежали её странные предметы — карты, шар, травы.
— Любовь — это хорошо. Это якорь. Но иногда якорь держит корабль в гавани, когда ему суждено плыть в открытое море, искать дальние берега.
Она взяла колоду карт. Потрёпанные, пухлые, с непонятными символами на рубашках.
— Не боишься? — кивнул я на карты. — За такое увлечение нынче можно и епитимью схлопотать, а то и похуже.
— Знаю. Но мне нравится приоткрывать сокрытое. Видеть знаки. Судьба разговаривает с нами, Семён. Только мы не всегда слышим.
Она вернулась к столу, села рядом — слишком близко. Я почувствовал тонкий аромат её духов — сандал, роза и что-то горьковатое, полынное.
— Дай руку. Левую.
Я протянул ладонь. Её пальцы коснулись моей кожи — прохладные, сухие. Она провела ногтем по линии жизни, потом поперёк. Я вздрогнул. Ощущение было странным, будто ток прошёл.
— Интересная рука, — прошептала она, склонившись так низко, что я видел трепетание её ресниц. — Линия жизни прерывается… и начинается заново. Чётко, глубоко. Как будто ты умер и воскрес.
У меня холодок пробежал по спине. Угадала, ткнув пальцем в небо? Или просто совпадение?
— Все мы под Богом ходим, — уклончиво ответил я.
— Нет, тут другое, — она подняла на меня глаза. Они были расширенными, с пронизывающим взглядом. — Двойная жизнь у тебя, есаул. Две души в одном теле. Или одна душа на две жизни. Ты не тот, кем кажешься. Не просто казак. Ты… другой. Из другого теста.
Я чуть не поперхнулся слюной. «Двойная жизнь» — более точного определения для попаданца из двадцать первого века и не придумаешь. Но я взял себя в руки.
— Одной жизни едва хватает, Елизавета Дмитриевна, — усмехнулся я, пытаясь перевести всё в шутку. — Куда уж вторую на горбу тащить… Тут бы с этой разобраться, порох с пушками добыть да голову сберечь.
Она не улыбнулась, прищурилась сурово. Отпустила мою руку, но не отодвинулась. Напряжение между нами росло. Оно искрило, как статическое электричество. Два лидера. Два хищника в одной клетке.
Я видел, как вздымается её грудь под бархатом. Видел, как блестят её губы. Она была красива — той холодной, аристократичной красотой, которая манит своей недоступностью. И сейчас эта недоступность таяла.
— Ты опасный человек, Семён, — сказала она тихо. — Рядом с тобой воздух горит.
— Я просто делаю то, что должен.
— А чего ты хочешь? На самом деле?
— Выжить. Построить дом. Защитить своих.
— И всё? — она чуть подалась вперёд. Я тоже. Наши лица оказались в опасной близости.
— А разве этого мало?
Я чувствовал её дыхание на своей щеке. Искушение было велико. Ох как велико. Забыть обо всём. О войне, о политике, об остроге. Утонуть в этих пронзительных глазах, в этом аромате, в этом бархате.
Между нами оставалось дыхание — и она начала прикрывать глаза…
