Дальше Михеев прочитал всё то, что сообщил Максиму КИР. Про Ефремова, Болдина, Жукова и товарища Сталина. Прочитал, потряс головой, закурил, глянул на дешифровщика — молодого лейтенанта НКВД, стоя ожидающего дальнейших распоряжений.
— Как звать? — спросил.
— Лейтенант Яков Непомнящий, — отрапортовал тот. — Шифровальщик.
— Допуск какой у тебя? Хотя что я спрашиваю. Достаточный, если здесь работаешь…
Михеев оценил взгляд лейтенанта. Твёрдый, уверенный, даже спокойный. Это хорошо. Рефлексирующие, мягкие и эмоциональные нам не нужны.
— Значит так. Отныне все сообщения от Гитариста должны идти под грифом «особой важности». Это — государственная тайна. Нарушение которой во время войны карается соответственно. Тебе всё понятно, Яша?
— Так точно, товарищ комиссар госбезопасности, всё ясно. Мне известно, что такое государственная тайна.
— Вот и хорошо, — кивнул Михеев. — Рад, что тебе это известно, но лишний раз предупредить должен был. Можешь идти.
— Слушаюсь, — лейтенант козырнул, развернулся через левое плечо и вышел из кабинета.
Михеев снова уткнулся в радиограмму.
«Кроме того, в Москве, в несгораемом шкафу у коменданта моего общежития на Красноказарменной Захара Ильича Кучерёнка, хранится пакет. То, что находится в пакете — материальное доказательство того, что я говорю правду. Забрать и вскрыть пакет могут только товарищи Михеев или Судоплатов лично. Жду дальнейших инструкций. Следующий сеанс 16 апреля в 16 часов. Запасная дата — 17 апреля в 16 часов. Гитарист».
Михеев в две затяжки докурил папиросу, затушил её в пепельнице. Хотел допить чай из стакана в мельхиоровом подстаканнике, но чая там не оказалось даже на полглотка.
Чертыхнувшись, Анатолий Николаевич снял трубку телефона, набрал внутренний номер.
Через три гудка на другом конце провода тоже сняли трубку, и знакомый голос произнёс:
— Судоплатов у аппарата.
— Михеев говорит. Паша, можешь зайти? Прямо сейчас.
— Очень срочно?
— Как в сортир после молока с селёдкой.
— Ого, иду.
Через пять минут Судоплатов появился в кабинете Михеева, присел за стол.
— Ну, что у тебя?
Анатолий Николаевич молча положил перед ним расшифровку радиограммы.
Павел Анатольевич пробежал её глазами, потом прочитал ещё раз, медленнее.
— Какая-то фантастика, — сказал он. — Человек из будущего… Похоже на провокацию, не находишь?
— Нахожу, похоже, — согласился Михеев. — Но я уже не раз тебе говорил, что Николай Свят необычный человек.
— И я с тобой соглашался. Только вот вопрос. Он необычный в рамках, так сказать, разумного, или нам стоит расширить эти рамки?
— Я вижу три способа выяснить это, — сказал Михеев. — Один самый быстрый, второй займёт несколько дней и, наконец, третий может растянуться на две-три недели.
— Первый — мы прямо сейчас едем на Красноказарменную, забираем свёрток и смотрим, что там, — догадался Судоплатов. — Второй — ждём, когда сбудутся предсказания по тридцать третьей армии и Ефремову. Кстати, ты уверен, что мы ничего не можем сделать?
— Армия уже в окружении, — сказал Михеев. — Ты предлагаешь идти к товарищу Сталину и уговаривать его не соглашаться на предложение Ефремова о выходе через Угру? Мол, Жуков прав и нужно слушаться его?
— Н-да, — согласился Судоплатов. — Не пойдёт. У нас нет никаких доказательств, что наш источник в действительности тот, за кого себя выдаёт, а не сумасшедший, которому самое место в Кащенко [2]. Да и нам вместе с ним.
— Это в лучшем случае, — сказал Михеев. — В худшем — расстрел.
— Значит, только ждать, — сказал Судоплатов. — А третий способ — ещё раз тряхнуть тех, кто знал Николая Свята до того, как он частично потерял память?
— В точку, — сказал Михеев. — Всех, кого только можно. Каюсь, это нужно было сделать раньше. Обычная проверка показала, что он — это он. На фото его узнавали, во всяком случае. Вспоминали и беспризорное прошлое, и ловкость — на турнике «солнце» крутил! — и хорошую память. Кто-то даже говорил, что Николай действительно учил немецкий и довольно активно. Но главное — фото.
— Свят, если это Свят, очень хорошо себя зарекомендовал, — сказал Павел Анатольевич. — Воевал, как никто. Так что не кори себя. Но теперь нужно копать глубже.
— Поехали на Красноказарменную, — поднялся Михеев. — Не знаю, как тебе, а мне не терпится проверить, что там, в этом пакете.
Служебная машина Михеева домчала их от площади Дзержинского до Красноказарменной за десять минут, и вскоре они уже стучали в дверь коменданта.
— Открыто, входите! — раздался голос из комнаты.
Они вошли.
— Вы комендант общежития Кучерёнок Захар Ильич? — осведомился Михеев.
— Он самый, — спокойно ответил лысый и усатый человек лет шестидесяти пяти. — С кем имею честь?
— Комиссар государственной безопасности третьего ранга Михеев Анатолий Николаевич, — представился Михеев.
— Старший майор государственной безопасности Судоплатов Павел Анатольевич, — вслед за ним представился Судоплатов.
— Прошу садиться, — не дрогнув, сказал комендант. — Чаю?
— Благодарю, но у нас мало времени, — вежливо отказался Михеев. — Скажите, Захар Ильич, лейтенант госбезопасности товарищ Свят Николай Иванович ничего вам на хранениене оставлял перед тем, как отбыть в командировку?
— Как же, оставлял, — ответил комендант. — Оставлял и предупредил, чтобы я это отдал именно Михееву или Судоплатову, если придут. А тут вы сразу оба, значит.
— Показывайте, — сказал Михеев.
— Мы люди военные, — сказал комендант. — Хотя я уже и в отставке. Но порядок должен быть. Документы ваши попрошу.
— Конечно, — сказал Михеев. — Бдительность — прежде всего.
Он вытащил из нагрудного кармана удостоверение, раскрыл, продемонстрировал коменданту. То же сделал и Судоплатов.
Захар Ильич удовлетворённо кивнул, прошёл к несгораемому шкафу, стоящему в углу комнаты, позвенел ключами, открывая. Открыл, достал, перевязанный бечёвкой и запечатанный сургучом пакет из плотной коричневой бумаги, передал Михееву.
— Спасибо, — тот принял пакет, взвесил на руке. — Лёгкий. Что внутри вы не знаете?
— Коля не говорил, а я не спрашивал.
— Что ж, спасибо вам Захар Ильич. Как вы понимаете, распространяться обо всём это не стоит.
— Обижаете, товарищ комиссар государственной безопасности. Мы службу знаем.
Михеев и Судоплатов попрощались с комендантом, вышли из общежития, сели в машину и вернулись обратно.
Расположились в кабинете Михеева.
Открывай, Паша, — сказал Анатолий Николаевич. — А то я что-то волнуюсь, как мальчишка.
— Да мне самому интересно, — сказал Судоплатов.
Он достал из кармана перочинный нож и вскрыл пакет.
— Не понял, — сказал Михеев. — Что это? Нательная рубаха?
— Хм, — Судоплатов взял рубашку в руки, повертел так и сяк. Рубашка отливала мягким серовато-серебристым цветом и была лёгкой, почти невесомой.
— Она да не она, — сделал вывод товарищ старший майор государственной безопасности. — Это не ткань. Ну-ка…
Держа рубаху за ворот левой рукой, он полоснул по ней перочинным ножом крест-накрест.
Раздался звук, как будто лезвие прошло по твёрдой штукатурке.
— Смотри, — сказал Судоплатов.
Ни царапины, ни следа. Материал рубашки остался таким же чистым и гладким, каким был.
[1] Кассандра предсказала гибель Трои из-за действий Париса.
[2] Психиатрическая клиническая больница № 1 имени Н. А. Алексеева, бывш. имени П. П. Кащенко.
Глава двадцать первая
Связь с 33-й армией генерала Ефремова пропала тринадцатого апреля. Четырнадцатого апреля части 50-й армии генерала-лейтенанта Болдина попытались пробить коридор к Ефремову и были остановлены немцами уже пятнадцатого апреля. Шестнадцатого апреля, с самого утра, Михеев и Судоплатов привычно собрались в кабинете комиссара государственной безопасности третьего ранга. Все эти дни шла напряжённая работа по проверке личности Николая Свята, а также по исследованию материала, из которого сделана «нижняя рубаха».
