И некогда одна из сильнейших армий мира перестала быть войском прямо у меня на глазах.
Я запрокинул голову, посмотрел на облака и пробивающиеся лучи солнца. Затем снял латную рукавицу, провёл ладонью по лицу. Рука пришла обратно тёмно-красной. Кровь была не моя, это я понимал, и ухмыльнувшись подумал, что, наверное, вид сейчас имею тот ещё.
— Бегут, — с огромной радость в голосе сказал подъехавший поближе Семён.
Я повернулся к нему. Оглядел с ног до головы… шлем погнут, кольчуга на плече разошлась, под глазом наливается синим.
— Нам с тобой везёт, Сёма.
Он похлопал меня по плечу.
— Конечно, везёт. Мы победили. — Он сделал паузу. — Ты почему не радуешься?
— Устал.
— И всё? — тут же спросил он.
— И всё. Ещё дел столько, что радоваться некогда.
Семён ещё улыбался, но уже иначе, понимая, что с главной задачей мы справились, теперь нужно было закрепить успех.
Вокруг нас уже гудело. Воины поднимали копья наконечниками в небо, кто-то вздымал саблю, кто-то просто орал во весь голос, потому что молчать больше не мог. Просто люди, которые час назад не знали доживут ли до конца этого дня, и вот они живые, и это само по себе повод орать.
Я понял, что сейчас нужно, поэтому выехал вперёд. Встал так, чтобы видели с обоих флангов, набрал воздуха и закричал.
— Воины русские! Поздравляю вас с победой! — они начали затихать. — Мы показали Большой Орде, что её власть над нами закончилась. Что теперь мы сами распоряжаемся своей судьбою. Что наше дело ПРАВОЕ. Слышите меня? Бог с нами! И каждый, кто стоял сегодня плечом к плечу, кто держал, кто не побежал, ваши деяния не забудутся. Ваши предки гордятся вами. Ваши потомки будут помнить это в веках. Как и я буду помнить. И на этом берегу будет высечен памятник, где имя каждого, погибшего и выжившего, будет увековечено. Ураааа!
— Урааа! — они закричали так, что, казалось, лёд пошёл трещинами подо мной. Но, слава Богу, это было не так.
Вскоре рядом оказался Шуйский. Подъехал, посмотрел на меня с таким выражением, будто сам только что речь произнёс.
— Хорошую речь сказал! — И тут же спросил. — Про памятник с Великой княгиней советовался?
Я покачал головой.
— Ты сейчас шутишь? Или думаешь я заранее знал, что мы сегодня победим?
— Ну-у, да, ты прав, — сказал Алексей
Я кивнул.
— Насчёт памятника не думаю, что препоны княгиня начнёт чинить. Но даже если и так, то денег на это дело я не пожалею. Чтобы все на Руси знали, кто за неё кровь проливал.
— Хм, ну если что, на меня можешь рассчитывать.
— Спасибо. Но, думаю, не понадобится, — сказал я и тут же спросил. — Вы-то где так долго ходили?
— Торопились как могли… но пока тридцать тысяч построишь…
— Вы бы знали, как нам тут было.
— Прости, — сказал он. — Уверен, что тяжело пришлось.
— Это не меняет того, что вы опоздали, — сказал я.
— Мы победили, — тут же парировал Алексей. И не давая мне ответить, добавил: — И кто-то обещал, что будет наливать мне, пока я на ногах буду стоять.
— Ты себя слышишь? — я посмотрел на него. — Мы только что ордынцев разбили. Нам дышать можно спокойно… первый раз за сколько? А ты уже про выпивку.
— Это как раз повод.
— Повод с братьями по оружию порадоваться. Показать, что род Шуйских ещё чего-то стоит. Не в шатре с кувшином…
— Он и так стоит, — усмехнувшись сказал Алексей.
Я махнул рукой.
— Ладно, делай что хочешь. Только закусывай. Ладно?
Он ничего не ответил. Я же развернул коня, поехал к Григорию.
Несколько курмышских воинов топтались рядом, явно не зная, что делать. Один держал скинутую меховую шкуру, снятую с татарского седла, и пытался что-то объяснить.
Отец его не слушал. Держался за бедро, матерился так, что ближайший воин отодвинулся на шаг. И правильно сделал… у Григория даже в этом состоянии рука была тяжёлая.
Я слез с коня, подошёл, сел рядом прямо на лёд.
— Жить будешь?
Он покосился на меня.
— Я не собирался помирать, Дмитрий.
— Ага. Просто так валяешься.
— Конь придавил, нога болит, — сказал он.
— Ну, раз болит, значит живой, — усмехнулся я. В этот момент Григорий серьёзно посмотрел на меня.
— Твоё копьё убило Ахмата? — Григорий внимательно посмотрел на меня снизу.
— Ну, так получилось, — сказал я.
— Не по чести, — спокойным тоном произнёс он.
— Мне плевать на честь, — ответил я. — Главное, что ты живой.
Он несколько секунд серьёзно смотрел на меня. Потом дёрнулся, зашипел сквозь зубы, и всё равно поднялся на одно колено и крепко обнял меня.
— Спасибо, сын. Спасибо, что помог.
Я чуть не сказал что-то дурацкое вроде «не за что». Удержался.
— Ты бы сделал то же самое, — сказал я вместо этого.
Он отстранился и посмотрел на меня.
— Да. Сделал бы.
Вскоре я помог ему занять горизонтальное положение. После чего ощупал через кольчугу, нажал в двух местах, следил за лицом. Он сжал зубы, но не крикнул.
— Слушай, тебе повезло. Сильнейший ушиб, но вроде кости целые. Однако, пока я не посмотрю нормально, ходить не советую.
— И что, мне теперь лёжа победу отмечать?
— Именно.
Шуйский, стоявший чуть сзади, тут же оживился.
— Григорий Осипович, поверь моему слову, даже лёжа отпразднуем так, что мёртвые позавидуют живым, а татары будут давиться в зависти.
Я не совсем понял эту поговорку, но кивнул, потому что спорить с Алексеем про праздник себе дороже. Тем более что отец уже ухмылялся, что было хорошим знаком.
Я выпрямился, похрустел шеей.
— Немного поработать ещё надо, Алексей.
Шуйский перестал улыбаться.
— Что делать?
Я показал рукой на тот берег. Татарский лагерь стоял как стоял… палатки, костры, обоз. Войско-то бежало, но их вещи остались. Оставим так, татары ночью придут да разграбят собственный лагерь. А мне это зачем? Правильно, незачем. Так, может, от голода и холода ещё меньше домой из них вернётся.
Алексей тяжело вздохнул, молча кивнул и мы вместе выехали вперёд, взяли знамя у ближайшего знаменосца, развернулись к войску.
Я набрал воздуха.
— Домой надо вернуться с тем, что заработали! — крикнул я. — Кто ещё может держать саблю, за нашу спину становись! Идём на лагерь. Остальные, раненых и мёртвых к берегу. Татар, кто не выживет, облегчить мучения. Кто выживет — в плен.
Четыре тысячи человек потянулось за нами. Может, чуть меньше, я не считал. Честно, не до этого было.
Лагерь встретил нас почти тишиной.
Обозники — мужики в стёганых халатах, без брони, без нормального оружия. Несколько из них попытались дать отпор у первого ряда палаток, кто с топором, кто с дубиной. Наши смяли их за минуту, без потерь. Разве что один наш дружинник получил по шлему дубиной и сел на снег с ошалелым видом, но встал сам.
Дальше пошло проще. Обозники разбегались между палатками, прятались за телегами, лезли под сани. Мы шли сквозь лагерь не торопясь, как хозяева, потому что теперь это и было наше.
Добра было много. Ковры, свёрнутые прямо на санях. Тюки с мехами. Котлы, посуда, какие-то ящики. Шуйский на секунду притормозил у одной телеги, заглянул под холстину и удовлетворённо крякнул.
— Сёма, — позвал я друга, — проследи чтобы никто в одиночку по лагерю не шлялся. Пусть тройками ходят. Мало ли кто спрятался с ножом.
— Понял, — ответил тот и пошёл раздавать указания.
Несколько татарских воинов всё-таки попытались прорваться. Не пешие, те сразу сдавались. Именно конные, трое или четверо, вылетели из-за обоза на санях, нахлёстывая лошадей. Видно, кто-то из мурз или их слуг, потому что сани были не простые, а крытые, с коврами.
За ними тут же рванул отряд из десяти человек.
Я смотрел, как они уходят за холм, потом повернулся к обозу. Подождал. И вскоре все вернулись.
На облучке первых саней сидел перепуганный татарин в дорогом халате, зажимавший разбитую щёку.
— Сбежать пытался, — словно оправдываясь пояснил воин. — Ну, мы добавили кнутом. Слезать сам не захотел, так что пришлось помочь.
