Призрак Сталинграда 6 (СИ) - Дамиров Рафаэль

— Нет, правда. Наступаем, что ли? Мы же всё время либо назад, либо держимся. А тут вон куда пошли. Алька, ты чего молчишь? Неужели не рада?

Он повернулся к ней и осёкся.

На глазах у Алии стояли слёзы. Она сердито смахнула их рукавом, будто сама на себя разозлилась за эту слабость, и снова посмотрела вниз, туда, где наши бойцы перебегали от воронки к воронке по земле, что ещё утром была немецкой.

— Мы победим, — тихо сказала она.

Гришка перестал улыбаться.

— Еще бы… Ты не сомневайся…

— Победим, Гриш, — Алия глубоко вдохнула и крепче сжала винтовку, выцеливая очередного врага. — Теперь я точно знаю…

К вечеру Алию и Гришку сняли с верхней кромки и отправили вниз, в блиндаж на восточном склоне. Внутри натопили так, что от мокрых шинелей теперь шёл пар. Гришка устроился возле печки с кружкой, Алия села напротив и сразу принялась чистить винтовку. Рядом грелись минометчики, и один из них рассказывал про их боевого товарища красноармейца Вершкова.

— Позавчера связь с нашим корректировщиком опять перебило. Вершков пошёл искать обрыв. Долго его не было, а потом телефон вдруг р-раз! И заработал. Мы немчуру хорошо накрыли, получили связь с «глазами» на макушке холма. А Вершков не идет и не идет. Ну, решили, сделал и обратно вернется. Только не вернулся.

Гришка поднял глаза от кружки.

— Убило?

— Потом нашли его. Осколками посекло, рука напрочь перебита, самого землей присыпало от близкого разрыва. Руки уже не держали, видать, так он концы провода зубами сжал. Так и помер. Через него линия и работала.

В блиндаже стало тихо. Двое, что были в шапках, сразу стянули их. Гришка покрутил кружку в ладонях, вздохнул:

— Вот же мужик был…

Через некоторое время кто-то с верхних нар нарушил молчание:

— А к Горишному, говорят, моряков прислали. С Тихоокеанского флота целый батальон. Сегодня у Тувинской дрались, возле бензобаков.

— И чего? — спросил Гришка.

— А того. Баки несколько раз туда-сюда переходили. Немцы возьмут — эти обратно выбивают. Потом, говорят, моряки совсем обиделись, озверели: бушлаты и форменки поскидали, остались в тельняшках и опять вперёд полезли.

Гришка недоверчиво хмыкнул.

— В тельняшках? В такой холод? Не брешешь?

— Чистой воды правда… — отозвался рассказчик. — Наш связной с полкового капэ сам слышал.

Алия молча прислушивалась к разговорам, протирая затвор, но думала о другом. Вчера у бензобаков немцы лезли сильнее всего и к Волге так и не прорвались. Алексей был именно там. Вернулся с вылазки с легким ранением и почти сразу ушёл на север, туда, откуда ожидали главный удар.

Как он там?

Она вставила затвор, примостила винтовку под рукой и больше ни о чём плохом старалась не думать.

Стрельба на Мезенской к вечеру двенадцатого стала редкой, и за мной, наконец, пришли.

Сначала связной из штаба полка довёл меня до дивизионного КП, там меня принял другой и повёл дальше на юг, вдоль Волги, под береговым откосом. Прошли мимо переправы. Шуга уже забила реку почти сплошняком, лодки вытащили на берег и перевернули днищами вверх.

Шли долго. Связной молчал, мол, ничего не знает, приказано доставить в штаб и всё. Я тоже вопросов лишних не задавал. Но куда меня ведут, уже догадывался.

Командный пункт армии был выкопан в береговом откосе. Я уже когда-то был здесь и потому теперь прошагал почти что на автомате. Снаружи ничего особенного: занавешенный вход, двое часовых с винтовками да телефонный кабель, исчезавший в земле. Часовой проверил документы у связного, потом моё предписание, задержал взгляд на «Светке», что я повесил на здоровое плечо, и пропустил внутрь.

В блиндаже было дымно и тепло. На столе лежала большая карта, рядом горели две керосинки, на стене висела схема города с нанесённой обстановкой. За столом, спиной ко входу, сидел человек в гимнастёрке без ремня, с папиросой в пальцах, и что-то диктовал адъютанту.

Кисти обеих рук были полностью забинтованы, но бинты чистые, без крови. Значит, Чуйков. Не прошла-таки экзема. До сих пор приходится бинтовать руки. Услышав мои шаги, командарм обернулся:

— Сотников?

— Товарищ генерал-лейтенант, сержант Сотников явился.

Все слова я старался выговаривать чётко, но от усталости вышло всё же не так резво, как хотелось бы.

— Садись, — Чуйков указал папиросой на лавку напротив. — Времени у меня немного, скоро командиры дивизий соберутся.

Я сел и только теперь заметил, что широкоплечая фигура передо мной будто бы слегка размыта. Сморгнул.

— Десятого мне доложил ваш комдив, полковник Прохоров. Передал всё, что ты рассказал: день, время, направление основного удара. — Чуйков затянулся и некоторое время смотрел на меня через дым. — Что немцы готовятся наступать, мы и сами знали. Только одного нам не хватало — когда ударят и куда именно, — он стряхнул пепел. — Ты это назвал.

Я пока ничего не отвечал.

— И вчера всё подтвердилось, — продолжил Чуйков. — Немцы полезли туда, куда ты и сказал. Хотели прорезать оборону между Горишным и Людниковым и выйти к Волге. Только мы их ждали.

Он затянулся папиросой.

— На стыке не прошли. Бензобаки немцы взяли, но к воде не пробились. Сегодня на северном участке наши сами двинулись вперёд, метров на четыреста. На кургане тоже потеснили немца. А по документам, что теперь снимают с убитых, видно: последние резервы они сюда выгребают. Ещё несколько таких дней — и наступать им будет нечем. В штаб фронта уже отправили целый мешок этих бумаг. Целый мешок, сержант.

Чуйков помолчал, докурил почти до пальцев и затушил папиросу.

— Костин про тебя тоже доложил. Два дня у бензобаков, с простреленным плечом. И про то, что там перед вашей позицией осталось после этих двух дней, я тоже знаю.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Я четверть века в армии, Сотников, и знаю цену точным сведениям. Одна вовремя названная дата иногда может сохранить полк, а то и дивизию.

Чуйков откинулся от стола.

— Наградной лист на тебя я приказал оформить. За сведения и за бой у бензобаков. Представление пойдёт через Военный совет выше.

Он помолчал и посмотрел на меня.

— Что там решат, загадывать не стану. Своё мнение я в бумагах написал, — Чуйков взял со стола сверток, развернул. — А пока получишь вот это.

Чуйков достал часы. Не обычные, а карманные «Кировские», на цепочке. Такие в армии попадались нечасто, но эти явно уже послужили: на крышке царапина, на ободке вмятинка.

— Держи.

Он нажал на кнопку, открыл крышку и повернул часы ко мне. На внутренней стороне мелкими буквами была выбита надпись, немного неровная, но хорошо читаемая: «Сержанту А. Ф. Сотникову за отличную боевую работу. От командующего 62-й армией В. И. Чуйкова. Сталинград, ноябрь 1942 г.»

— Гравёра у меня тут нет, — сказал Чуйков. — В армейских мастерских нашёлся слесарь, до войны клейма бил. Он и сделал. Так что часы теперь именные. Носи.

И протянул их мне, я протянул ладонь и ощутил их тяжесть.

В той, прошлой жизни у меня были умные часы. Пульс, шаги, километры, сообщения — чего они только не считали и не показывали. Эти умели только одно: определять время. И всё равно почему-то весили в ладони куда больше. Наверное, потому, что были для меня намного, намного ценнее.

— Служу Советскому Союзу, товарищ генерал-лейтенант.

— Служи. Молодец, Алексей, побольше бы таких бойцов. — Чуйков протянул мне забинтованную правую руку.

Я осторожно пожал ее, а он усмехнулся:

— Да жми нормально, сержант. Пальцы у меня больные, но не стеклянные.

Из обращения Гитлера к «старой гвардии» в Мюнхене. 8 ноября 1942

«Я хотел достичь Волги у одного определённого пункта… Случайно этот город носит имя самого Сталина. Но я стремился туда не по этой причине… Я шёл туда потому, что это весьма важный пункт. Через него осуществлялись перевозки тридцати миллионов тонн грузов, из которых почти девять миллионов тонн нефти. Туда стекалась с Украины и Кубани пшеница для отправки на север. Туда доставлялась марганцевая руда… Именно его я хотел взять, и — вы знаете, нам много не надо, — мы его взяли! Остались незанятыми только несколько точек. Некоторые спрашивают: а почему же вы не берёте их побыстрее? Потому что я не хочу там второго Вердена. Я добьюсь этого с помощью небольших ударных групп».