Волкодав (СИ) - Риддер Аристарх

— Замечательно. Тогда я приведу Рекса. В следующее воскресенье, если позволите.

— Позволю⁈ — Она схватила мою руку. — Мистер Фуллер, я буду считать дни! Вы мне Рексика привезёте? Правда?

— Правда.

— Ох, Господи, вот радость-то. Я ему косточку припрячу с обеда! У нас тут по воскресеньям бульон с мозговой костью. Рекси такие обожает!

Я осторожно высвободил руку и встал.

— Мне пора, миссис Билл. Но я обязательно приду. С Рексом.

— Спасибо, мистер Фуллер. Спасибо вам. И за цветы, и за Рекса, и за то, что пришли. Дороти мне писала из Балтимора — говорит, что вы чудесный человек. Я ей не верила, а вот теперь верю.

Я попрощался и вышел в коридор.

Пол в коридоре ещё не высох. Мокрые разводы на сером кафеле, резкий запах карболки. Уборщица, или санитарка, не знаю, протирает двери палат, с чистотой тут точно порядок

У кабинета в конце коридора стоял мужчина в тёмном костюме — без халата, со стетоскопом на шее. Невысокий, худощавый, лет пятидесяти, с аккуратной бородкой. Он что-то записывал в толстую тетрадь, прислонившись к дверному косяку.

— Простите, — обратился я. — Вы доктор?

Он поднял голову. Взгляд усталый, но внимательный. Под глазами тёмные круги — вид человека, который давно не высыпается.

— Доктор Маршалл. А вы?

— Роберт Фуллер. Я навещал миссис Билл. Хотел узнать о её состоянии, если это возможно.

— Фуллер? — Он чуть нахмурился, потом кивнул. — А, тот самый Фуллер. Миссис Билл о вас много рассказывала. В основном нелестного.

— Могу себе представить.

— Но племянница её, Дороти, наоборот, вас хвалила. Так что я составил о вас, так сказать, усреднённое мнение. — Маршалл чуть улыбнулся. — Вы хотите узнать прогноз?

— Если можно.

Он захлопнул тетрадь и сунул карандаш за ухо.

— Неврастения. Классический случай — нервное истощение на фоне сильного потрясения. Сердце пошаливает, но это скорее следствие, чем причина. Женщина пожилая, одинокая, единственное, что у неё есть, — это собака и племянница. Когда собаку ранили… сами понимаете. Для человека с её нервной организацией — слишком много.

— Как долго ей ещё здесь лежать?

— Недели три. Может, месяц. Зависит от динамики. Сердечный ритм нестабильный, давление скачет. Но если будет спокойная обстановка, положительные эмоции — поправится. Она, в общем-то, крепкая женщина. Просто нервы ни к чёрту.

— Положительные эмоции… — повторил я. — Доктор, а как вы отнесётесь к тому, если я приведу к ней собаку?

Маршалл посмотрел на меня с интересом.

— Собаку? В больницу?

— Не в палату. Во двор. Миссис Билл сказала, что там есть дворик, где она гуляет. С калиткой с улицы. Я привёл бы Рекса, её дога, на поводке, она бы его увидела, погладила. Минут на двадцать.

Маршалл задумался. Потёр подбородок.

— Знаете… это нетипичная просьба. Но, в общем, я не вижу причин отказать. Только во дворе, не в здании. Инфекционного риска никакого. А вот для психики пациентки это будет… да, пожалуй, лучше любых пилюль.

Он помолчал.

— Давайте так: приходите в воскресенье, часам к двум. Я предупрежу сестру на входе. Вы заходите через калитку с Монро-стрит, она не заперта. Дворик небольшой, но скамейки есть. Только не больше получаса. И собака на поводке.

— Разумеется. Спасибо, доктор.

В принципе на этом мои дела в больнице были закончены, и я поехал домой.

Ядвига Лещинская мыла пол.

Она мыла его каждый день, шесть дней в неделю, по десять часов. Длинный коридор второго этажа, двенадцать палат, два туалета, лестница, вестибюль. Карболовый раствор, тряпка, ведро. Руки красные, потрескавшиеся, разъеденные щёлочью. Колени болят, глаза слезятся — обычное дело для санитарки.

Работа, работа, работа. С недавних пор Ядвиге стало казаться, что вся её жизнь — это сплошная работа. Мили и мили полов, тысячи подоконников, моря и океаны воды и карболки.

Но по-другому никак. Так лучше, чем прийти домой, в пустую комнату, в которую больше никогда не зайдёт её Марек. Она больше никогда не услышит голос сына и не вдохнёт запах его волос.

Конечно, есть ещё и соседи с костелом. Но эти глаза и лица Ядвига уже ненавидела. Как и их сочувствующие речи. Которые никогда не вернут ей застреленного в какой-то тёмной подворотне сына.

Она услышала его ещё на лестнице. Тяжёлые мужские шаги — уверенные, размеренные. Не шаркающие, как у стариков. Шаги человека, который привык, что мир расступается перед ним.

Ядвига не подняла головы. Продолжала мыть пол. Мокрая серая ткань — туда-сюда, туда-сюда. Привычные движения, которые можно делать, не думая. Руки работают сами.

Мужчина прошёл мимо. Обошёл её и двинулся по коридору к палатам. Богатый. Молодой. Американец. В руках цветы — пришёл кого-то навестить. Её уже никто не навещает.

Ядвига мыла пол.

Она мыла пол, когда из двенадцатой палаты донёсся голос. Женский, громкий, с характерными нотками старушечьей обиды и одновременно надежды:

— Фуллер? Тот самый Фуллер?

Швабра Ядвиги замерла. На полсекунды. Может, на секунду. Потом снова двинулась — туда-сюда, туда-сюда.

Фуллер.

Она знала это имя. Каждый поляк в Хэмтрамке знал это имя. Человек, который убил Стася. И Марека. И Юзека. Троих. Из пистолета, на улице, ночью. Как собак. Как самых последних собак.

— Мой Рекси? — всхлипнул голос из палаты. — Он не скулит? По ночам?

Ядвига медленно поставила швабру и взяла ведро. Подошла к двери двенадцатой палаты, не заглядывая внутрь, встала так, чтобы была видна ей спина мужчины. Высокий. Широкоплечий. Тёмные волосы. Хороший костюм — серая тройка, шерсть, не дешёвка. Ботинки начищены.

Он стоял у кровати этой старухи и протягивал ей цветы.

— Это вам. Розы и хризантемы.

— Ох… Какая красота. Вы очень любезны, мистер Фуллер. Очень.

Ядвига опустила ведро на пол. Тихо, так чтобы не звякнуло. Начала протирать косяк двери. Обычное дело — санитарка убирает в больнице. Никто не обращает внимания. Никто никогда не обращает внимания на санитарку.

Она слушала.

Старуха плакала. Но не от горя — от счастья. Она плакала из-за собаки. Из-за собачьего уха. И этот человек, убийца трёх хороших польских парней, стоял рядом и терпеливо рассказывал ей, как спит собака, что ест собака, как гуляет собака.

Пятнадцать минут.

Пятнадцать минут Ядвига слушала, как убийца её сына рассказывает богатой американке про собачку.

Тряпка двигалась по косяку. Туда-сюда. Руки работали. Лицо было каменным.

В голове тишина. Не та тишина, которая бывает от покоя. Другая. Та, что бывает перед грозой. Когда воздух густеет и птицы замолкают.

Марек не любил собак. Он их боялся — в детстве, в Кракове, его покусала соседская дворняга, и с тех пор обходил псов стороной. Смешно: здоровый парень, широкоплечий, кулаки как кувалды. Работал на стройке, таскал брёвна. А собак боялся.

Ей хотелось рассмеяться. Или закричать. Скорее закричать, бессильно осев на пол и закрыв лицо руками. Но нельзя — уволят. И куда она потом пойдёт.

Мужчина, Фуллер, вышел из палаты. Ядвига стояла в коридоре с тряпкой, у стены. Он прошёл мимо. Близко, на расстоянии вытянутой руки. Она увидела его лицо. Молодое, жёсткое, спокойное. Глаза серые, холодные. Лицо убийцы её мальчика.

Он не посмотрел на неё. Даже не скользнул взглядом. Она для него не существовала. Мебель. Тряпка. Ведро.

Ядвига смотрела ему в спину.

Фуллер остановился у кабинета в дальнем конце коридора. Заговорил с доктором Маршаллом. Ядвига была достаточно далеко, чтобы не разобрать каждое слово, но достаточно близко, чтобы уловить главное.

Она подошла чуть ближе. Стала протирать подоконник. Привычное движение, привычная поза — сгорбленная спина, опущенная голова. Невидимка.

— … три недели. Может, месяц… — голос доктора.

— … привести собаку… — голос Фуллера.

— … в воскресенье, часам к двум… калитка с Монро-стрит… не заперта… не больше получаса…