Выход из тени (СИ) - Старый Денис

— Я буду с тобой! — вдруг пробасил один из воинов, шагнув из расступившихся рядов ополчения. Судя по богатому пластинчатому доспеху, это был человек высокого ранга.

Он решительно подошел ко мне и громко представился:

— Я — воевода Дмитр. Я был поставлен командовать киевским ополчением, и со мной моя тысяча. Мои люди сказали мне: «Стань рядом с ним, воевода, или мы сами тебя прогоним». Я стою за Русскую землю! Я благодарен тебе за то, что ты сегодня сделал, и при всех прошу прощения, что вовремя не вступил в этот славный бой, который сказители обязательно будут воспевать в веках!

Я кивнул ему, принимая в строй, и остался стоять на месте. Я прекрасно понимал, что прямо сейчас за тканевыми стенами этого шатра прячутся сразу два великих князя, но выходить ко мне они откровенно боялись. И эта трусливая заминка играла мне только на пользу. Время теперь работало на меня.

Полог шатра наконец откинулся. Но вместо князей к нам вышел какой-то сухопарный старичок-боярин. Он выглядел так, словно уже прожил свою жизнь и был готов прямо сейчас с ней окончательно расстаться, потому что вел себя для такой ситуации слишком уж дерзко.

— Великий князь Киевский и Владимирский спрашивает тебя: зачем ты пришел с оружием⁈ — скрипучим голосом возвестил он. — А коли пришел поклониться законному владыке, так скинь с себя броню, оставь меч свой и падай ниц!

Я усмехнулся, сделал глубокий вдох и гаркнул так, чтобы мой голос разнесся над всем притихшим лагерем:

— Пусть услышат меня все! Я не хочу проливать русскую кровь. Оттого говорю вам прямо: уходите те ратники, которые не хотят стать под мою руку и под руку истинного князя — сына Юрия Всеволодовича, Владимира Московского! Вы читали подметные письма, что доставили вам ночью. Там написана чистая правда! Вы своими глазами видели, что мы одни бились на поле боя и разбили великое войско! А ранее мы убили самого Батыя и уничтожили другой его тумен. Мы победили монголов! И мы, если понадобится, так же легко сметем тех трусов, которые не хотят встать с нами плечом к плечу и продолжить защищать Родину. Наше Отечество — это вся Русская земля, а не княжеские уделы!

Я кричал это, прекрасно видя, как всю дружину Михаила Черниговского медленно, но верно берут в жесткое кольцо мои козельские воины, торки, бродники и союзные половцы. Капкан захлопывался.

Но в одном я оказался не прав. Я думал, что оба князя дрожат внутри шатра.

Стоящий рядом со мной воевода Дмитр вдруг резко крутнулся влево, прищурился, всматриваясь в суету на противоположном краю лагеря, и с брезгливой досадой сплюнул:

— Опять бежит…

Мне не нужно было ничего объяснять. Я и так мгновенно понял, «кто» именно бежит. Даниил Романович. Бросил всё и стремительно уходит в свою галицкую вотчину, рассудив, что это не его разборки, и хладнокровно оставляя своего незадачливого союзника Михаила нам на съедение.

Я поднял руку, приказывая своим людям не атаковать. Я намеренно выждал время, предоставляя галицко-волынской дружине возможность беспрепятственно покинуть лагерь. Трусы в моем войске были не нужны. За всех говорить было рано, но складывалось стойкое ощущение, что оставленная союзником черниговская дружина и вовсе поникла. Воины Михаила замерли в полной растерянности, опустив оружие — теперь они совершенно не знали, что им делать дальше.

— Ты так и не собираешься кланяться? — всё никак не угомонялся сухопарный боярин.

Он продолжал настырно требовать от меня покорности, ведя себя так, будто находился совершенно в другом измерении и в упор не замечал взявших их в кольцо хмурых, закованных в броню ветеранов.

— Дайте ему пару ударов плетью, — холодно и буднично приказал я. — Чтобы впредь говорил уважительно с воеводой и всеми, кто представляет здесь имя великого князя Владимира Московского.

Спесь со старика сбили мгновенно, стоило лишь свистнуть сыромятному ремню.

А еще через пять минут из шатра мне вывели… нет, скорее вынесли под руки жестоко избитого Василько Ростовского. Я до скрипа сжал челюсти. Князю-воину изуродовали кисть, начисто отрубив два пальца — специально так, чтобы он больше никогда в жизни не смог натянуть тетиву и выстрелить из лука.

Я прекрасно понимал, к чему этот жалкий жест. Сидя и трясясь от животного страха в своем роскошном шатре, Михаил Черниговский отчаянно пытался откупиться. Его послание читалось ясно: «Вот, я отдал того, за кем вы пришли. Уходите отсюда и дайте мне жить дальше».

Вот только жизни у него дальше уже не будет. По крайней мере, прежней.

Я обвел тяжелым, давящим взглядом замершую в нерешительности черниговскую дружину.

— Все ли вы принимаете то злодеяние, которое только что сотворил ваш князь Михаил Всеволодович⁈ — мой голос громом разнесся над лагерем. — Славного воина, который живота своего не жалел, который в первых рядах бил и разил монголов, он трусливо искалечил и унизил, прячась за вашими спинами! Достоин ли такой князь жить⁈ Я считаю, что нет!

Я выдержал паузу, глядя в глаза ратникам.

— И если вы решите так же, то прямо сейчас станете рядом со мной как равные. Но если нет… — я положил ладонь на рукоять меча. — То я вырежу здесь вас всех. А потом приду в Чернигов и вырежу ваши семьи! Потому что подобные трусы и предатели больше не должны рождаться на Русской земле!

Бросив эти слова, я круто развернулся и зашагал прочь от княжеского шатра, даже не оглядываясь.

Мне не нужно было смотреть назад, чтобы услышать, как следом за мной, бросая под ноги щиты и тяжело ступая, потянулось немалое число дружинников из тех, кого привел с собой Михаил. Мои слова и вид изуродованного Василько упали на благодатную почву.

Скоро я услышал звуки боя в стане черниговского князя. Недолгого боя. Сердце мое словно бы на куски резало от творящегося там.

А еще через два часа мне принесли отрубленную голову черниговского князя…

Глава 20

Устье Волги.

6 августа 1238 год.

Воздух в походном шатре был густым, тяжелым, пропитанным едким запахом конского пота, дымящегося в жаровнях кизяка и прогорклого бараньего жира. Я сидел с прямой спиной, сцепив пальцы на коленях, и молча наблюдал за тем, как человек напротив меня ёрзает на расшитых парчовых подушках.

Хан Орда, старший сын Джучи, возглавивший Западный улус после смерти Бату, никак не мог найти достойного положения. Шелка его богатого халата шуршали при каждом нервном движении, пальцы то комкали край ткани, то тянулись к серебряному кубку с кумысом, то снова бросали его.

Он пока не был утвержден Верховным ханом в Каракоруме, и в условиях грызни других претендентов мог считаться правителем этих земель лишь номинально. И сейчас Орда явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он не боец, не тот лидер, который мог бы поднять знамя Великого Хана и вести монголов на Запад. Он явно смирился с участью быть на третьих ролях.

Сами эти переговоры с треском рвали все шаблоны в головах монгольских завоевателей. Их традиции гласили, что любые беседы, которые ведут потомки Потрясателя Вселенной, могут касаться только одного: как именно побежденные будут молить о пощаде, и как хан соизволит принять их капитуляцию — милуя или вырезая под корень. Но сейчас войну проигрывали они.

Тишину в шатре нарушал лишь треск углей да тяжелое, хриплое дыхание у меня за спиной. А ведь на за стенами шатра стояла летняя жара. Зачем тут огонь. Ну ладно. Костей не ломит, как в народе говорят.

Справа от меня застыл Евпатий Коловрат. Его ноздри хищно раздувались, а рука в тяжелой кожаной рукавице намертво вросла в рукоять меча. Для Евпатия каждый вдох здесь был мукой. Его родная Рязань лежала в пепле, и сейчас он смотрел на Орду взглядом изголодавшегося волка. Я буквально спиной чувствовал, как Коловрат борется с первобытным желанием выхватить клинок и одним прыжком снести хану голову, плевав на все законы дипломатии.

А слева, словно гранитный утес, возвышался воевода Вадим. Его Козельск выстоял, но ненависть к завоевателям была не многим меньше, чем у Коловрата. Вадим стоял расслабленно, чуть опираясь на свой тяжелый шестопёр, и смотрел на владыку улуса без ярости Евпатия, но со спокойным, почти насмешливым превосходством абсолютного победителя. Каждый раз, когда бегающий взгляд Орды натыкался на козельского воеводу, хан нервно дергал щекой, словно вспоминая позор своих соплеменников под несломленными стенами.