Совок 16 (СИ) - Агарев Вадим

Автобус ЛАЗ-699. Межгород и поставленный на дальнее плечо. Выходивший во второй половине дня через центральный автовокзал. По карточке закрепления за ним числился водитель Борис Лисовец. Сорок один год. Светлые волосы. Рост средний. Плечи, по тем же словам диспетчера, неширокие. Репутация по женской части паршивая. Ибо хам, липуч, пару раз на него жаловались работницы предприятия. В нужный нам день автобус проходил через нужное окно времени. Возврат — с задержкой почти на сорок минут. В путёвке — исправление времени. В журнале подмен — пусто. То есть по бумаге всё сходилось почти до противности. Даже слишком.

— Вот он, сука! — негромко сказал Игумнов, ткнув пальцем в фамилию.

— Не суетитесь, молодой человек! — окоротил я напарника. — Пока что он у нас не сука, а всего лишь перспективный кандидат на неприятный разговор.

Тамара Сергеевна, когда услышала фамилию, чуть поджала губы.

— Этот может нагадить где угодно, — сказала она. — Только не пойман ещё ни разу. С женщинами мерзкий. И по жизни очень хитрый.

— А где он сейчас? — спросил я добрую женщину.

— Если не на линии, то либо в шофёрской, либо дома.

— А на линии должен быть?

— Сегодня уже нет. Выходил утром. Должен был минут сорок, как вернуться. Он с четырёх утра сегодня работал.

Мы не стали ждать. Шофёрская располагалась совсем неподалёку. Сразу за ремзоной.

Внутри помещения стоял вечный мужской туман из искуренной махры, злости и непатриотичных речей. Не тех, что в приличном обществе слывут цензурными. В частности о том, что родное государство снова не ценит труд простого шофёра.

При нашем появлении диалоги присутствующих сразу стали неинтересными, а лица стяжателей честными. Честные шофёрские лица я всегда ценил и любил отдельно. За их детскую искренность во взгляде.

Лисовец сидел у окна, лениво щелкал семечки и что-то рассказывал двум таким же водилам. Светлый, среднего роста, с блеклым лицом, тонковатой шеей. Увидев нас, посторонних и не по-пролетарски одетых он не испугался, но напрягся. Для начала это уже было неплохо.

— Борис Лисовец? — спросил я.

— Ну.

— Корнеев. Уголовный розыск. Поговорить надо! — как и церберше на проходной, ткнул я ему в нос раскрытую ксиву.

— Прямо тут?

— Нет, гражданин Лисовец, лучше это сделать в тишине. Здесь у вас слишком высокая культура общения, а мы с коллегой к такому стилю непривычны!

В пустом боксе ремзоны поначалу он держался нагловато. Это тоже было неплохо. Люди его породы, когда без нужды начинают защищаться нахальством, часто сами себя выдают преждевременной суетой. Я спросил про вчерашний день, про его маршрут. Потом про задержку возврата, про исправление в путёвке. Он юлить не стал, но отвечал широко, с нарочитой обидой человека, которого без вины записали в преступники. Только за то, что у него сложный характер и за то, что привередливые диспетчера его не понимают.

— Опоздал потому, что радиатор потёк, — сказал он. — Вода ушла. На трассе стояли. Потом ещё доливал. Потом уже в парке оформлялись.

— Кто подтвердит?

— Напарник. Механик. Хоть кто. Чего мне врать? — начавший успокаиваться Лисовец пожал плечами.

— А исправление в путёвке кто вносил?

— Не я. Тамара, наверное. Или Жигалин. Я не писарь, я водитель!

— А в лес за автовокзалом вчера не заходили?

Он посмотрел на меня уже внимательнее и в глазах его вновь появилось прежнее беспокойство.

— Зачем мне в лес? — пожал он неширокими плечами, — Я на автовокзал по работе заехал, а не грибы собирать! Не был я ни в каком лесу.

— Ну не был и не был! — не стал я упираться и бычить, — А вот еще говорят, что женщины на вас жаловались.

— И что? На меня и тёща может пожаловаться, если я её назад в деревню выселю!

— Да бог с ней, с тёщей! — снова без препирательств сдался я, — Тёща твоя, я так думаю, она ещё живая. А вот мальчик, которого в том лесу убили, он не живой!

После этой фразы наш клиент сбился. Не на слова. На интонацию. Это был хороший признак. Значит, тема его царапнула. Но чем? Страхом разоблачения? Пониманием? Или просто обычным человеческим рефлексом, когда при тебе вдруг упоминают убитого ребёнка? С примеркой его смерти к тебе?

Далее мы подробно допросили его протоколом допроса свидетеля. Потом пошли ломать версию дальше. Механик подтвердил, что автобус действительно вернулся позже. Но вот затем начались неприятные для нашей красивой теории мелочи. Напарник Лисовца, хмурый, пузатый шофёр по фамилии Шляхтин, клялся, что в нужный день Лисовец на трассе не стоял, а вообще ехал не на том автобусе. С утра по колонне была произведена внезапная рокировка. Закреплённая машина пошла в резерв из-за проблем с тормозами, а на линию Лисовец вышел на подменном ЛАЗе с другим номером. В журнале подмен записи почему-то не было, зато в ремонтной ведомости числился тот самый междугородний ЛАЗ. На который мы уже мысленно надели удавку. Дальше больше. Тамара Сергеевна, когда я прижал её уже в диспетчерской, вспомнила, что исправление времени в путёвке делала не потому, что Лисовец задержался, а потому, что поздно вернулся сменщик с чужой машины. А Жигалин в суматохе сунул ей не тот бланк. А потом и пройдоха Жигалин, почесав когда-то деформированный и криво сросшийся нос, признал, что карточка закрепления у них вообще давно живёт отдельной жизнью. И что фактический выпуск машин по ней сверять, это всё равно, что ловить глиста в ведре с вазелином.

По всему выходило, что удобный для нас Лисовец не при делах. Версия разваливалась на глазах, и разваливалась не от наших сомнений, а от самой советской транспортной реальности. То есть всерьёз и по-настоящему.

Когда мы вышли во двор, Игумнов с досадой захлопнул блокнот. Будто хотел прихлопнуть всю шофёрскую братию разом.

— Сволочь же! — обиженно посмотрел он на меня. — Всё при нём, ведь подходит же по всем статьям…

— При нём, — согласился я. И да, сволочь. — Только не наша. Обычный козёл. Баб цепляет и диспетчерам хамит. Но не тот, кто нам нужен. И вот это особенно обидно. Потому что бумага под него легла, как невеста под честное обещание.

— Полдня в помойку! — тяжело вздохнул историк Игумнов.

— Ерунду говоришь! Что полдня, так это не шибко и жалко! Считай, что это твоя плата за обучение. И потом вот, что еще, инспектор Антон. Межгород, это автономная от советской власти секта. В которой автобус может быть один, путёвка другая, водитель третий, а правда четвёртая. И все они друг с другом не знакомы. Ладно, будем считать, что эту лавочку мы отработали. Поедем дальше!

Следующей вехой у нас в списке числилось областное производственное автотранспортное предприятие. Где по теории Савчука сходились ещё два междугородних ЛАЗа нужной нам наружности. Там для конструктивного взаимодействия нам досталась молодая диспетчерша Алла Черненко. Прежде, чем следовать рекомендации заместителя директора, мы с Антоном не поленились пройтись по территории. И о будущем источнике навели справки. Две разные бабы про диспетчера Аллу шепнули нам немного. Одна назвала её «гордой», другая — «не дурой». В переводе с женского на русский это означало, что девка она не простодырая. Что, скорее всего, знает много, говорит мало и, что цену себе она тоже представляет.

Несмотря на то, что это ПАТП было областного пошиба, оно оказалось погрязнее первого. Но зато, как-то душевнее в своей сермяжно-посконной грязи. Тут шофёры ругались не беспричинно и не строевым матом, а с выдумкой. Ремзона здесь гудела, как недовольный улей, погрязнув в трудовом энтузиазме. А женская часть предприятия, включая диспетчерскую и бухгалтерию, держалась единым монолитом. Слишком уж недоверчивые и строгие глаза были у всех без исключения фрау и мамзелей, попадавшихся мне навстречу. Опыт работы с дамами из ТТУ подсказывал мне, что ломиться на амбразуру грудью бессмысленно. Сплоченный женский коллектив в обороне, это не дверь в оранжерею, а наглухо запертый сейф. Его не прошибают. Его открывают ювелирно сделанными отмычками. С применением смазывающих лубрикантов. То есть, улыбкой, лаской и цветистыми комплиментами. Нужного результата порой можно добиться правильно заданным пошлым вопросом. А так же восторженно-льстивым выражением лица. Как у недалёкого, но очень искреннего человека. Который в собеседницу уже отчаянно и навсегда влюбился, но пока еще как-то умудряется себя сдерживать. Чтобы в порыве богоугодной страсти не сграбастать самую красивую в мире барышню и не утащить её в укромный угол. Для прочтения ей собственных стихов о своих к ней чувствах.