Великий реформатор (СИ) - Старый Денис

— Чего же вы, ваше величество, так? Аль не занимались упражнениями в мое отсутствие? — успел сказать я, когда новый удар обрушился в мою сторону.

Теперь уже прямой, но я только провел взглядом трость, уходя в сторону.

— Плохо! — сказал я. — Я мог бы вас уже и обезвредить, ваше величество. И все то плохо, что бьет по горбу верного слуги вашего.

— Тебя еще достань, вьюркий, аки змея, — сказал Петр, намереваясь вновь ударить меня своей тростью.

Как не воспитывай его, а все едино — норовит бояр лупасить палками. Но я не дамся.

— Отдохните, ваше величество. После упражнения продолжим, — сказал я.

Петр смотрел хмуро. Явно же растерялся, как ему вести себя со мной сейчас. Он не сел, но отошел к столу и оперся рукой о столешницу.

— Так что, ваше величество, мне завещание писать, на плаху собираться, али вещички паковать да в Америки подаваться? — спросил я, прекрасно понимая, что хожу по самому краю.

Может, и надо было стерпеть, проглотить это царское унижение… Но всё равно, я — человек другой эпохи. Не привык я, чтобы меня вот так, словно ссаной тряпкой по лицу хлестали. А еще, хоть я внешне и держал лицо, но чувствовал: если сейчас полностью отпущу свои эмоции на волю, то, как бы парадоксально это ни звучало, меня настигнет банальная, горькая обида.

Ведь не знает Петр Алексеевич, насколько я уже изменил историю. Не понимает он, что без моего вмешательства и до этих пор, и сильно позже сидел бы он в своем Преображенском, никаких серьезных наук не постигал бы, и ничего толком для державы не делал. Только, может, чуть позже создал бы свои потешные полки, да и всё. Забава, не более. Так что пугать меня палкой — затея пустая.

— И еще… помните ученический устав? Там нет того, чтобы вас телесным экзекуциям не нравоучать. Так что вы вправе может и меня ударить, ну а я, как наставник… — я усмехнулся.

— Переписать весь ученический устав нужно! — строго сказал Петр Алексеевич, тяжело присаживаясь на свой стул. — Не престало царя русского бить.

То, что царь уже не нависал надо мной на ногах, а сел, давало огромный плюс. Значит, буря утихает. Значит, успокаивается.

— И сам думай себе наказание, — отрезал государь. — Прощать такое своеволие я не могу. Даже тебе. Что станется, коли бояре станут по своему умыслу волю мою отрицать и делать, как им угодно? У тебя вышло все славно. А коли у кого не выйдет?

И ведь прав же, ученичек. Прав. Но и я не мог поступить иначе. Но проиграй я свои сражения, так и сам бы ощутил, что скорее я опасность для России, чем ей верная опора.

— Хочешь, ваше величество, в казну сто тысяч рублев отдам? — буднично спросил я.

Петр Алексеевич замер. Нахмурился, переваривая услышанное, а потом вдруг так громко и искренне рассмеялся, что начал ладонью хлопать по столешнице.

— А вот это славно будет! Иные за сто тысяч рублев голову сложить готовы, али в Сибирь добровольно уехать, в кандалах звенеть, только бы не отдавать монеты свои! — сквозь смех выдавил он. — Или, может, какие земли у тебя отобрать в казну?

— Государь, ты земли отобрать всегда успеешь. Но сперва доклад мой заслушай о том, как я наладил землепользование в уделах. Да и были у нас с тобой уже уроки на этот счет. Вот, думаю, дать тебе еще пару уроков: как и что лучше сеять и производить в державе нашей, чтобы казна сама пухла. Так то земли не нужно. Не умеют у нас с ними добро обращаться, — спокойно ответил я.

— Ну, пусть так и будет. Большие деньги. На радость боярину Матвееву пойдут в казну, — усмехнулся Петр, утирая выступившую от смеха слезу.

И тут я прямо физически почувствовал, как грозовая туча царской немилости прошла мимо. А еще закралось у меня стойкое сомнение в честности всей этой напускной сердитости. Он явно был рад меня видеть.

Я всерьез считаю, что педагог лишь тогда качественно выполнил свою работу и вложил душу в ученика, когда этот ученик искренне ему благодарен. Когда он и через год после окончания обучения, и через десять лет помнит твое имя и твои уроки. Почему-то мне кажется, что мой Петр — именно из таких.

— Так, садись, — махнул рукой государь.

В этом я его послушался и опустился на скрипучий стул напротив. Сам же Петр вскочил и стал лихорадочно, с нарастающим раздражением копаться в горах бумаг и папок на своем столе. Брови его снова сошлись на переносице, он явно начинал терять терпение, не находя нужного.

А я смотрел на этот канцелярский хаос и думал: как же приучить монарха к элементарному порядку в бумагах? Честно говоря, если человек от природы небрежен в документации, привить ему обратное — задача поистине титаническая. Любой аудитор вам это подтвердит.

— Ваше величество, я же перед отъездом сделал номенклатуру дел, — мягко заметил я. — Каждая папка была под своим номером, а опись того, где и что искать, лежала у тебя прямо по центру стола. Сие небрежение к документам не красит русского государя. Порядок в бумагах — есть порядок в государстве.

— Поговори еще мне тут, Егор Иванович! Гнев мой не сошел еще, палкой хребет попотчевать могу! — пробурчал Петр, не отрываясь от поисков.

— Так и я думаю о наказании тебя, государь, что урок мой не усвоил, — сказал я и ждал ответ. Вот только Петр с маниакальной настойчивостью рылся в ворохе бумаг и папок.

Но уже через секунду торжествующая улыбка коснулась его губ. Нашел. Ту самую пухлую папку в кожаном переплете, которую я оставил ему перед отъездом.

— Вот! «О преобразовании Державы», кое ты на рассмотрение давал, и коему даже Матвеев удивился, но за которое так горячо ратовал! Что поразило меня несказанно, ибо писанное тобой — есть конец боярству! — Петр Алексеевич с грохотом уронил тяжелую папку на столешницу. Пыль взвилась в лучах зимнего солнца. — Ты же сам нынче боярин?

— Вот и цени, государь, что от своего отказываюсь, да все для пущей славы державы и тебя, — сказал я.

— Ну да… Так-то оно и видится. Подписал я сие дело, — царь навис над столом, буравя меня потяжелевшим взглядом. — Но как подписал, так вмиг могу и лист тот порвать. Объясняй мне сызнова, Егор Иванович. Ибо закрались лютые сомнения в голову мою. Как это — Русь без боярской думы оставить?

Я неторопливо пододвинул к себе кожаную папку, провел ладонью по тисненому переплету. Внутри лежал не просто текст. Внутри лежал чертеж новой Империи. Той самой, которую Петр в моей истории строил мучительно, через кровь, бунты и катастрофические ошибки, учась на ходу. Я же предлагал ему готовую, выверенную аудиторским цинизмом схему.

— Сомнения — удел мыслящих, государь, — спокойно начал я, откидываясь на спинку стула. — А что до Матвеева… Тебя удивляет, почему старый боярин согласился собственноручно пустить под нож власть Боярской думы?

— Зело удивляет! — рявкнул Петр, скрестив руки на груди. — Они ж за свои привилегии, за местничество свое вцепились так, что клещами не оторвешь! Чуть что — «так деды наши сидели, так отцы постановили»! А тут Андрей Артамонович сам бумагу подписывает, где черным по белому: родовитость — в яму, чины давать по выслуге да по уму. С чего бы старому лису так под свой же корень рубить?

— С того, Петр Алексеевич, что Андрей Матвеев — человек не только старого корня, но и великого государственного ума, — я подался вперед, понизив голос. — Он прекрасно видит то же, что вижу я. И то, что должен увидеть ты. Боярская дума — это ржавый, гнилой механизм телеги, на которой мы пытаемся обогнать английские и голландские мануфактурные фрегаты. Телега развалится. А Матвеев… Матвеев предпочитает стать первым министром, канцлером в твоем новом, могучем государстве, нежели остаться последним почетным боярином на пепелище старой Руси. Он выбирает власть насущную, а не власть по праву рождения.

Петр хмыкнул, задумчиво почесывая подбородок. Это объяснение легко ложилось на его собственное, интуитивное понимание человеческой природы.

— Допустим, — кивнул царь, усаживаясь обратно. — Бояр в шею. А вместо них кого? Ты тут понаписал… Сенат. Фискалы. Черт ногу сломит в твоих иноземных словах! У нас Приказы испокон веку работают. Посольский приказ, Пушкарский, Разрядный… Чем они тебе не угодили, ревизор ты мой неугомонный?