Ссыльный (СИ) - Уленгов Юрий

Я наконец-таки выдернул саблю из обмякшей туши — с хрустом, с чавканьем, от которого я, кажется, уже даже не морщился — и тут из-за поваленного дерева на меня кинулся мертвяк.

Свежий, быстрый, не чета тем полуразложившимся доходягам, которых мы стреляли на дороге. Этот жрал хорошо и часто — по нему было видно: мышцы не усохли, руки были крепкими, и двигался он так, как не должен двигаться мертвяк, — резко, ловко, с какой-то звериной грацией.

Я встретил его саблей — рубанул от плеча поперёк груди, глубоко, до позвоночника. Тварь дёрнулась, посмотрела на меня — и полезла дальше как ни в чём не бывало. Ну да, конечно. Грудная клетка мертвяку ни к чему. Сердце не бьётся, лёгкие не дышат. Хоть пополам его разруби — голова-то целая. Вот только попасть по голове из той позиции я не мог никак, а мертвяка нужно было хоть как-то затормозить.

Он рванулся вперёд, вцепился мне в рубаху, потянул на себя. Ткань затрещала. Я уклонился от разинутой пасти, инстинктивно поддал ему коленом в живот — бесполезно, боли он не чувствовал, зато я чуть не свалился, поскользнувшись на чьих-то рёбрах. Я поменял тактику: ногой под колено, подсечка, тварь завалилась на спину — и я вбил клинок ей в голову, через глазницу. Хрустнуло. Тварь дёрнулась и затихла.

Я выдернул саблю, обернулся — и едва успел отскочить. Следующий мертвяк прыгнул на меня, присев на четвереньки и оттолкнувшись от земли всеми четырьмя конечностями, как лягушка, и если бы я не дёрнулся вбок, тварь приземлилась бы мне на плечи. Она грохнулась рядом, на четыре кости, развернулась мгновенно — и я рубанул. По руке, у плеча, наотмашь. Почти отсёк — рука повисла на лоскуте, мертвяк завалился набок, я шагнул, пинком перевернул его на живот и рубанул по шее. Раз, другой. Голова отделилась от тела, и мертвяк затих.

— Штуцер! — крикнул я, подхватывая с земли свой, разряженный и бросая его Варваре. — Заряжайте!

Она поймала — и тут же зашуршала, заряжая. А я повернулся к следующему непокойцу, который уже лез из кустов, низко, на четвереньках, скаля зубы.

Ещё один. И ещё. Два сразу — я рубанул первого по ногам, подсёк, добил, второй налетел сбоку, я ушёл перекатом, вскочил — рёбра полоснуло болью так, что в глазах потемнело, и рубанул сверху вниз, разваливая череп. Из-за спины грохнул выстрел — Варвара сняла ещё одного, который полз к нам справа, между корнями, прижимаясь к земле, как ящерица. Потом ещё выстрел — уже из моего штуцера. Попала. Снова в голову.

Девочка стреляла, как на учениях. Молча, без крика, без истерик, без единого лишнего движения. Кузьма бы позавидовал. Я бы, возможно, тоже. Если бы на зависть было время.

На меня бросились сразу трое непокойцев, и на какой-то миг я даже запаниковал. Однако один запнулся о корень и рухнул, дав мне секундную передышку, второго я сбил с ног сам, ударив сапогом в грудь, а третьему с первого удара срубил башку сильным ударом в плоскости. Тот рухнул, а я поспешил к его товарищам, барахтающимся на земле, и в три удара саблей окончательно их упокоил.

Фух. Всё, что ли?

Я стоял посреди оврага, тяжело дыша, по локоть в мертвяцкой слизи, и слушал. В ушах стучала кровь, рёбра ныли, правое запястье жгло после удара о хитин — но вокруг было тихо. И тишина была та настоящая, не затаённая. Я аккуратно потянулся даром — и ничего не почувствовал. Абсолютно.

Что ж, кажется, отбились.

Я перевёл дух и посчитал мертвяков.

На дне оврага лежало одиннадцать тел. Две мёртвые борзые — раздувшиеся, хитиновые, с крокодильими пастями, и девять мертвяков-людей — быстрых, ловких, откормленных и совсем не похожих на обычную нежить. Шестерых порубил я, двоих сняла Варвара. Восемь-три, стало быть, включая борзых, и все в нашу пользу. Неплохой счёт. Особенно для двоих без укрытия на дне оврага, набитого костями.

Подойдя к ближайшему мертвяку, я вытер саблю о его одежду — которая, к слову, ещё не успела истлеть и превратиться в лохмотья, и пинком перевернул его на спину.

— Хм. Интересно как…

На мертвяке был надет перепачканный, но вполне узнаваемый мундир из грубого зелёного сукна. Егерский, значит… Бегло осмотрел остальных — то же самое. У одного всё ещё болталась на туловище сумка для дичи, у второго — охотничий нож на поясе, третий мог похвастать собачьим свистком на шее…

Егеря, выходит. И, скорее всего — козодоевские. Пропали, видать некогда — не настолько давно, чтобы одежда превратилась в лохмотья, но и не настолько недавно, чтоб успеть откормиться. Хозяин списал их то ли на мертвяков, то ли на людей лихих, то ли ещё на что, и особенно искать не стал, по всей видимости.

А они вот где. На дне оврага, в одной норе с мёртвыми борзыми. Вместе ходили на охоту, вместе кормили собак, вместе умерли — и вместе обратились. Обживали яму сообща, таская сюда всё, что попадалось: оленей, лис, зайцев. И, судя по костям с пальцами, — не только зверей. Кто-нибудь из козодоевских крестьян пропадал за последнее время? Наверняка пропадал. Да кто ж их считать будет, у козодоева их вон сколько…

Я подошёл к борзой с ошейником. Бляшка на ошейнике позеленела, но буквы я разобрал. «Гроза». Интересно, не из тех ли вершининских, что бешеных денег стоили да тренированы были нежить чуять? Вот, стало быть, недочуяли. Сами нежитью стали. Да какой!

Хитин на шкуре, разросшиеся пасти, увеличившиеся размеры — всё это что-то новое, сродни мёртвому мельнику. Твари менялись, наращивали броню, обретали способности — как будто мёртвое тело пыталось защитить себя от того, что его убивает. Расскажи кому — прозвучит как бред горячечный. А выглядит — как застрявшая в хитине сабля. Если такие твари появляются там, где мертвяки живут стаей и жрут вдоволь, у нас проблема. Большая, серьёзная проблема. Пока, правда, больше козодоевская, хоть он о ней пока и не догадывается, но в перспективе…

Ладно, об этом — потом. Сейчас — живые.

Я ещё раз тщательно вытер саблю, вложил в ножны и подошёл к Варваре. Она стояла, прислонившись спиной к стволу дерева с моим штуцером в руках — перезаряженным, замечу, и готовым к стрельбе. Раскрасневшаяся, тяжело дышащая, волосы растрепались, косы расплелись и свободно падали на плечи, редингот перепачкан был землёй и бурой дрянью, на щеке краснела ссадина.

А выглядела она при этом… Ну, скажем так. Если бы мне кто-то сказал, что женщина после боя с мертвяками, с растрёпанными волосами и ружьём в руках, может выглядеть так, что у тебя пересыхает во рту, — я бы рассмеялся. А теперь вот что-то не до смеху было…

— Вы в порядке? — спросил я.

— Я — да, — она посмотрела на меня, и в глазах её стояло что-то, чего я прежде не видел. Не страх, не благодарность — огонь. Тихий, ровный, как угли в камине, от которых, если подуть, полыхнёт так, что не потушишь. — Интересный вы человек, Александр… Алексеевич. Отменный стрелок. Непобедимый дуэлянт. Превосходный всадник. Отчаянный рубака, — она чуть наклонила голову, и растрёпанные волосы упали ей на лицо, и она не убрала их. — Скажите, Александр Алексеевич… Вы во всём так же хороши, как с пистолетом, саблей, на коне и со штуцером?

— Я не лишён недостатков, — сказал я. Стоило бы, наверное, на этом остановиться, но язык, как обычно, работал быстрее головы, а голова, как обычно, вроде как и не возражала.

— И какой же из них главный? — прищурившись, посмотрела на меня девушка.

— Не могу устоять перед неземной красотой, — выдал я чуть пересохшим горлом.

Мы стояли близко. Слишком близко. Так, что я чувствовал её дыхание — тёплое, частое, — и запах, в котором пороховая гарь мешалась с чем-то цветочным. Её губы были приоткрыты, в глазах плясали бесенята, и… Не удержавшись, я потянулся к ней. А она не отстранилась. И…

Сверху посыпались камни и комья грязи.

Затрещали кусты, застучали сапоги по склону, кто-то громко, с чувством и выражением, выматерился, и вниз, в овраг, скатилась вся честная компания. Козодоев первым — багровый, расхристанный, в расстёгнутом сюртуке, с ружьём наперевес. За ним Сабуров — выглядящий угрожающе и готовый сию же секунду идти в бой. Бобров съехал на заду, ругаясь. Мошнин застрял в кустах на полпути и барахтался там, как жук на спине. Егеря с собаками лезли следом, собаки заливались лаем, и через полминуты на дне оврага стало тесно, шумно и совершенно невозможно.