Ссыльный (СИ) - Уленгов Юрий

Ну и, несмотря на мои возражения, в коляску, кряхтя и вполголоса ругаясь, загрузили целиком освежёванную тушу добытого мою кабана. Единственное, без головы. Её Козодоев обещался отделать и выслать мне, как только будет готово, с тем, чтобы я свой заслуженный трофей повесил над камином, как победитель того самого соревнования.

— Ну-с, Александр Алексеевич, — Козодоев обнял меня на прощание, и руки-лопаты сомкнулись на спине так, что мои многострадальные рёбра жалобно хрустнули. — Заезжайте, голубчик. Непременно заезжайте! Дорогу теперь знаете, так что — добро пожаловать, стало быть, в любой день.

— Обязательно, Михаил Васильевич, — ответил я, высвобождаясь из захвата. — Как только заводик запустим — первым делом к вам.

Козодоев чуть прищурился — оценил. Не обещание дружбы, а обещание дела. Это он понимал лучше, чем любые расшаркивания.

— Вот и славно, — кивнул он. — Вот и правильно.

Варвара стояла чуть поодаль, у колонны, и смотрела на меня — молча, прямо, без улыбки. Ветер шевелил распущенные волосы, и царапина на щеке, оставленная веткой во время давешней переделки, придавала ей вид не столько пострадавшей девицы, сколько воительницы, вернувшейся из похода. Я подошёл, взял её руку и коснулся губами — коротко, как положено. Не задерживаясь.

— Рада была знакомству, — сказала она. И после паузы добавила, уже тише: — Приезжайте.

Всего одно слово, но сказанное с той самой хрипотцой, от которой у меня что-то дёрнулось в груди, — но я сделал вид, что не заметил.

— Всенепременнейше, — ответил я с лёгким полупоклоном. — Как только с делами всеми разберусь, так и пожалую.

Варвара усмехнулась одним уголком рта.

— Тогда вы рискуете не приехать никогда вовсе, — помещичья дочь хоть и шутила, но кому, как не ей знать, что дел у барина, требующих неотложного вмешательства — невпроворот…

На этом мы и расстались.

Дорога назад прошла без происшествий.

К коляске с грузом Козодоев добавил четверых своих егерей — конных, при ружьях, по двое едущих спереди и сзади коляски. Мужики были молчаливые, крепкие, из тех, что не трусят в лесу и не шарахаются от каждой тени. Я ехал рядом верхом на Буяне — сидеть внутри, как барыня, мне не позволяли ни гордость, ни привычка.

Буян, кстати, был в отличном расположении духа. Козодоевский овёс пришёлся ему по нраву, и он шёл бодро, пружинисто, иногда косясь на ближайшего егерского коня с видом столичного франта, оказавшегося среди провинциалов. Укусить никого не пытался — видимо, сытый Буян был Буяном миролюбивым. Надо запомнить: путь к сердцу моего жеребца лежит через желудок.

Дорога тянулась пыльная, ровная, с редкими перелесками и ленивыми полями по обе стороны. Солнце стояло ещё высоко, апрельское тепло грело спину сквозь сюртук, и если бы не бурые пятна на обочинах — то ли ржавчина, то ли кровь, — можно было бы подумать, что едешь по самой обыкновенной русской дороге, где нечего бояться, кроме разбойников да скуки.

Мертвяков мы видели дважды. Первый раз — далеко, в поле, три фигуры брели куда-то вдоль опушки. Егеря на них даже не покосились — слишком далеко, слишком медленные, а тратить порох на мелочь — расточительство. Второй раз — ближе: у дороги, в канаве, лежал труп, который ещё вяло шевелил пальцами, но ползти уже не мог — распался настолько, что от нижней половины мало что осталось. Передний егерь привстал в стременах, глянул и сплюнул. Поехали дальше.

Дорогой я думал.

О Козодоеве — и о том, что его щедрость пугала меня больше, чем его жадность. Жадный человек предсказуем: знаешь, чего хочет, — знаешь, как торговаться. А щедрый — особенно такой, который щедр не по натуре, а по расчёту, — опасен, потому что ты не видишь ценника, пока счёт не выставлен. Бочонок пороха — это не дар. Это крючок. Тонкий, серебряный, замаскированный под доброту. И я его проглотил — потому что не мог не проглотить.

О Варваре — и о том, что последнее её слово, «приезжайте», звучало у меня в голове с назойливостью шарманки. Девушка мне нравилась. Нравилась опасно — тем видом «нравилась», который раньше неизменно заканчивался для меня… Ну, чаще, конечно, интересно, но вот последняя такая история и привела меня в Малое Днище. Хватит ли ума не начинать вторую?

Хватит, решил я. Должно хватить. Я, чёрт побери, взрослый человек с собственной деревней в ответственности, а не гимназист прыщавый!

К тому же некогда дурить — дел и правда выше головы. Разобраться бы со всеми, не захлебнувшись…

Скоро показались знакомые крыши, и чем ближе мы подъезжали, тем явственнее виделась мне разница с моим первым приездом. Причём, что было особенно приятно — разница эта была в лучшую сторону.

Частокол — ровненький, новый, усиленный и укреплённый. На козлах, смастерённых, видимо, Степаном, над забором маячил дозорный, причём с поджигой, а не с вилами. И не дремал, а действительно вглядывался вдаль — нашу кавалькаду заметил заблаговременнои известил о ней население.

Когда мы въехали в открывшиеся ворота, народ высыпал на улицу всем скопом.

Коляска остановилась за воротами, егеря осадили коней и с интересом осматривали мою деревню.

— Коляску — разгрузить, — начал я указывать. — Коней егерских — напоить, задать овса. Сами вы как, останетесь пообедать, любезнейшие? — это уже егерям.

— Михал Васильич наказал, едва вас проводим, опрометью назад скакать, — слегка смутившись, ответил главный среди них. — Так что вынуждены отказать, не обессудьте, ваше благородие. Но за предложение — сердечное наше спасибо.

— Ну, как скажете.

Подумав, я сунул руку в кошель и бросил егерю серебряный рубль.

— Вот, как домой доберётесь, выпейте водки за моё здоровье.

Егеря просияли.

— Спасибо, барин! — почти в один голос проговорили они.

Напоив коней, егеря попрощались и отправились в обратную дорогу, а я остался стоять в окружении своих крестьян возле выгруженного добра.

Сквозь толпу пробился Ерофеич. На лице его читалось облегчение. Приехал, стало быть, барин, не сгинул, не бросил — значит, и дальше всё честь по чести будет.

— Здорово, Ерофеич! — поприветствовал я его.

— Здравствуйте, батюшка, — согнулся в поклоне тот. — Рады видеть вас в здравии! Что обошлось всё, и домой возвернулись! Да ещё и никак с прибытком?

— А уж как я рад, Ерофеич! — и в эту минуту я ничуть не лукавил. Я действительно рад был вернуться в Малое Днище, которое дивным образом уже начал ощущать своим домом. — С прибытком, как без него, — усмехнулся я. — Смотри, Ерофеич. Вон туша кабанья. Возьмите, её, значится, да снесите куда-нибудь. Разделайте да поделите поровну между всеми. Будет, стало быть, и у нас весенний мясоед. Только по справедливости! — я слегка возвысил голос.

Народ вокруг радостно загомонил, на лицах появились улыбки. Ерофеич смотрел на меня круглыми глазами.

— Это откуда ж кабанчик-то, барин? Из козодоевского хлева, что ли?

— С козодоевских угодий охотничьих, Ерофеич, — хмыкнул я. — Трофей мой это. Добыл я кабанчика.

Толпа снова одобрительно загудела, а Ерофеич забегал вокруг добра, бормоча да приговаривая.

— Ай да барин! Ай да хорош! — бормотал он, и сунул нос к ящику. Потянул им так, что тот чуть не вытянулся, глаза прикрыл и даже причмокнул.

— Крымское? — глаза его округлились. — Вот живут же люди!

А потом он увидел бочонок с порохом.

— Это ж… — он даже голос понизил, оглянувшись, будто боялся, что кто-то подслушает. — Это что ж вы такое, барин, Козодоеву посулили, что он вас так одарил?

— Потом расскажу, — усмехнулся я. — А пока распорядись, чтоб вино и порох домой ко мне унесли. Да расскажи, всё ли у нас в порядке?

Ерофеич замялся. Потёр бороду — верный признак того, что «всё в порядке» было не совсем «всё в порядке».

— Ну… в целом, барин, грех жаловаться. Частокол стоит. Мужики работали, Степан их погонял — ажно охрип, бедолага. Кузьма механизм мельничный весь разобрал, смазал, собрал обратно, говорит — хоть сейчас запускай. Григорий караулы держал, ночью стреляли разок — мертвяк к воротам лез, Егор его снял из фузеи. Одним словом, живём.