Петербургский врач 3 (СИ) - Воронцов Михаил

— А если все-таки отмахнутся? — спросил он.

— Тогда отправим статью в «Хирургическую летопись». Или в «Медицинское обозрение». Или в немецкий журнал, переведем и отправим. Сейчас не надо — это будет некрасиво по отношению к Владиславлеву, с которым я хоть немного, но знаком. С другими редакторами я лишь здоровался несколько раз, и все. Но рано или поздно кто-нибудь напечатает. Метод работает. А то, что работает, невозможно похоронить навсегда. Когда ничего другого не остается, приходится быть оптимистами.

— Очень оптимистично, — вздохнул Веденский.

По приезду мы зашли в кабинет Беликова. Он повесил пальто на крючок за дверью и сел за стол. Веденский остался стоять.

— Александр Павлович, — сказал он. — Надо все-таки кое-что сделать.

Беликов поднял глаза.

— Опровержение, — добавил Веденский. — Официальное опровержение в «Петербургский листок».

— Борис Михайлович, спорить с бульварной газетой…

— Я не про спор. Я про закон. По Уставу о цензуре и печати, если газета публикует клевету или искажает факты, пострадавшее лицо имеет право прислать официальное опровержение. Редактор обязан напечатать его в ближайшем номере. Бесплатно. Тем же шрифтом и на том же месте, где была клевета. Это не просьба, а требование по закону.

Беликов помолчал, побарабанил пальцами по столу.

— Опровержение в «Листке» не изменит мнения научной коллегии, — сказал он.

— Не изменит. Но его прочтут те же сотни тысяч человек, которые прочли фельетон. Хотя бы часть из них узнает, что метод не шарлатанство, а настоящая медицина. Это лучше, чем ничего.

— Ну что ж, — Беликов вздохнул. — Пишите. Хуже от этого точно не станет. Можете от моего имени, так будет увесистей.

Мы ушли в ординаторскую, Веденский сел за стол, быстро написал короткую бумагу и мы вернулись к Беликову.

Тот надел очки и прочел вслух:

— «Милостивый государь, господин редактор. В номере сорок пятом вашей газеты помещены ложные сведения о событиях в Хирургическом обществе. Сим заявляю, что опыты проводились не с целью эпатажа, а в строго научных рамках, и метод направлен на борьбу с асфиксией. Прошу напечатать сие на основании закона о печати. Старший врач Тверской лечебницы, статский советник А. П. Беликов».

Беликов снял очки и посмотрел на Веденского. Пожал плечами.

— Коротко и по существу. Годится.

Бумагу напечатали на машинке, Беликов ее подписал, поставил дату.

— Я сам отвезу, — сказал Веденский, складывая лист. — Прямо сейчас. Редакция «Листка» на Невском, успею до закрытия. Обещаю, что не полезу драться. Но я хочу посмотреть на того человека — если его можно назвать этим словом — который написал пасквиль.

Беликов на секунду мрачно посмотрел в окно.

— Дмитриев поедет с вами, — сказал он.

Вот как. Меня посылают присмотреть за господином ординатором, чтобы он сгоряча не наделал глупостей.

— Зачем? — удивился Веденский. — Я просто отдам бумагу.

— Затем, что вдвоем надежнее. Мало ли какие обстоятельства могут возникнуть.

Веденский хотел возразить, но передумал.

— Хорошо, — сказал он. — Дмитриев, идемте.

Беликов проводил нас до двери кабинета. Уже на пороге он тронул меня за локоть и сказал вполголоса, так, чтобы Веденский, шагавший впереди по коридору, не услышал:

— Если он полезет к кому-нибудь с кулаками, тащите его оттуда за шиворот. Без церемоний.

Глава 18

Лебедев остановил нас у ворот.

Он стоял, привалившись плечом к кирпичному столбу, и курил, щуря глаза от дыма. Халат был снят, поверх сюртука накинуто пальто. Вид у него такой, будто он случайно вышел подышать воздухом, но это было точно не так.

— Далеко собрались? — спросил он, затянувшись.

Веденский, уже застегнувший пальто на все пуговицы и державший под мышкой папку с требованием, остановился.

— В «Петербургский листок». К редактору. Везем опровержение за подписью Александра Павловича.

— Ага, — сказал Лебедев без выражения. — Краем уха слышал что-то такое.

— От «Листка» проблемы будут и дальше, — сказал Веденский. — Если не пресечь сразу, они будут печатать про нас каждую неделю. У них это хлеб.

— Рожу бить кому-нибудь собираешься? — спросил Лебедев как бы невзначай.

Веденский покрутил головой.

— Нет. Уже остыл.

Лебедев бросил папиросу, растер ее каблуком и нахмурился. Широкие плечи его поднялись и опустились. Явно хочет сказать что-то неприятное.

— Главный редактор «Листка», Скроботов. Николай Александрович. Я его немного знаю. Встречал на благотворительном обеде у городского головы, потом еще раз в больнице, когда привозили его наборщика с раздробленной рукой.

Он помолчал.

— Ему за шестьдесят. Он сидит во главе «Листка» двадцать лет. Именно он сделал из этого издания самую читаемую газету Петербурга. И он же превратил ее в сточную канаву, где печатают любую сплетню языком пьяного извозчика. А если новых сплетен нет, то их выдумывают сами журналисты, если работников его конторы так можно называть. С огромным удовольствием, если что. Тираж у «Листка» огромный. Судебных исков на него подавали столько, что он на них собаку съел.

Веденский слушал, глядя в сторону.

— Он сын священника, — продолжал Лебедев. — Выпускник духовной семинарии. И при этом для него нет ничего святого. Вообще ничего. Крайне хитрый и циничный человек. Он двадцать лет крутится среди адвокатов, жандармов, околоточных и городских сумасшедших и знает наперед, что может случиться.

Лебедев посмотрел на меня, потом на Веденского.

— Вы можете попасться в какую-нибудь ловушку. У него это запросто. Он вас не испугается. Он вообще никого не боится.

— Мы будем осторожны, — сказал Веденский. Разговаривать на эту тему он не хотел.

Лебедев смотрел на него тяжелым взглядом. Потом кивнул.

— Ну хорошо.

Это прозвучало довольно мрачно.

Извозчика мы поймали на углу Тверской. Веденский назвал адрес — Эртелев переулок. Пролетка тронулась, и некоторое время мы ехали молча. Мелкий дождь сеялся на поднятый верх пролетки. Булыжник блестел. Веденский сидел прямо, положив папку на колени, и смотрел перед собой.

Предупреждение Лебедева крутилось у меня в голове. Ловушка! А что там может, в принципе, случиться? Собаку съел на судебных исках. Ну и пусть себе ест, нашего Рыжика мы ему не отдадим. Скорее всего, написали фельетон лишь затем, чтоб что-то написать — то есть развлечь своего читателя. Возможен и «заказ», но маловероятно. Как написали — так и опровергнут. Аудитория «листка» уже получила свою порцию дофамина от чтения той ахинеи… получила и забыла о ней.

Эртелев переулок был тихой, неприметной улочкой. Найти редакцию очень помог звук. Издалека слушался глухой ритмичный гул, бьющий откуда-то из-под земли. Ротационные машины. Вечерний тираж уже печатался.

Мы вылезли у невзрачных ворот. Внутренний двор оказался тесным, грязным, заставленным подводами. На телегах лежали огромные бумажные рулоны, обернутые рогожей. Между подводами сновали грузчики в фартуках, неспешно перекрикиваясь. Под навесом штабелями стояли пачки готовых газет, перетянутые бечевкой.

Перед входом в здание курил человек лет тридцати. Среднего телосложения, в потертом осеннем пальто с поднятым воротником. На голове у него была мягкая клетчатая кепка с непомерно длинным козырьком, какие носят велосипедисты или жокеи. Явно дорогая, в отличие от всего остального, и нелепая, оттого притягивающая взгляд. Интересно, кто это. Человек проводил нас взглядом и ничего не сказал.

Мы вошли внутрь.

Редакция «Петербургского листка» оказалась прямо таки не конторой, а целой фабрикой. Длиннющий коридор с затертым до блеска паркетом и низким потолком вел куда-то вглубь здания. По стенам висели старые литографии и рекламные афиши, закрывая облупившуюся штукатурку. Снизу доносился тот самый вибрирующий гул: ротационные машины внизу работали не переставая, и пол мелко дрожал под ногами. Воздух был тяжелый, пропитанный свинцовой пылью, кислой типографской краской, дешевым куревом и мокрой бумагой. Из боковых дверей то и дело выскакивали люди. Кто-то в кожаном фартуке, весь в черных пятнах, пронесся мимо нас с влажными гранками наперевес. Курьер в картузе крикнул кому-то: «Четвертая полоса!» — и исчез за поворотом. Из-за приоткрытой двери доносился стук пишущей машинки. Мальчишка-рассыльный лет четырнадцати едва не сбил нас с ног и скрылся на лестнице.