Воскресенский зал мог похвастать шестью картинами исторического содержания — крещение князя Владимира, взятие Казани, победа на Куликовом поле, призвание Михаила Романова на царство, Полтава.
Меня заинтересовала последняя в ряду, на военно-морскую тематику. Я подошел поближе, всмотрелся, воспользовавшись светом от стоявшей рядом пирамиды со множеством белых восковых свечей. Таких конструкций в зале стояло несколько штук.
«Соединение российского и турецкого флота и проход его через Босфор». Довольно посредственное творение.
Так это не история, а можно сказать, картина на злобу дня — недавние действия эскадры Ушакова, завершившиеся изгнанием французов с Ионических островов.
Интересно, Павел это событие поставил в один ряд с победой Петра над шведами и Дмитрия Донского над татарами. Это что, амбиции, желание оставить после себя след в истории? Лучше бы суворовский поход через Альпы приказал отразить — наши хоть и не победили, но дверью жахнули мощно, Европа оценила. А Павел — нет. Позавидовал славе генералиссимуса?
— Павлуша! — подлетевшая ко мне Гагарина раскраснелась, ее глаза сверкали, как в ночи сигналы семафора. — Ты же не накажешь Саблукова, как Рибопьера, за то, что он со мной танцевал?
За вальс? Нет, все было иначе, подсказала мне память Павла.
— Твой Рибопьер дрался на дуэли и болтал разные глупости. Дуэли запрещены законом, а я ненавижу, когда его нарушают.
— Да? — надула губки княжна. — Но он же пострадал. Его ранил этот противный князь Святополк-Четвертинский. Может простишь?
— Подумаю, — пообещал я.
— Ты такая душка!
Льстица! Уж кто-кто, а Павел вовсе не душка. Даже в моем исполнении.
— С кем танцует Саблуков? Кто это юная особа?
— Дашка Бенкендорф, бывшая смолянка. Не смей на нее заглядываться, я буду ревновать.
— Она уже не Бенкендорф, а Ливен, — поправил я княжну. — Позови после танца ко мне Саблукова. Нужно его успокоить на твой счет.
Ждать пришлось недолго.
Полковник приблизился.
Я чувствовал себя в роли заговорщика — словно доска перевернулась, и мне досталась роль будущих декабристов. Уверен, они не раз сговаривались посреди царского бала.
— Чудесно танцуешь, полковник, — начал я непростой разговор, озираясь против воли как преступник.
— Вы всегда снисходительны ко мне, государь, — учтиво ответил Саблуков.
К нам приближался Платон Зубов, и мне пришлось действовать быстро.
— Завтра в полночь у дома мадам Шевалье. Приедешь в закрытой карете. Я выйду к тебе, и мы поговорим без лишних ушей.
— Но, Государь! Нам же нельзя в закрытой!
— Ни слова больше. У тебя мое разрешение. Иди. Танцуй дальше.
Зубов замер неподалеку, ожидая дозволения приблизиться.
Я получил прекрасную возможность рассмотреть его в подробностях.
Что нашла в нем Екатерина? Загадка. Среднего роста, очень худощавый, с довольно большим носом, чёрными волосами и такими же глазам, он выглядел тщедушным. И таким же был внутри — трус, тряпка, мелкая душонка. Как он вообще осмелился примкнуть к заговору? Самый опасный из братьев — это Николай, это его рука нанесла роковой удар золотой табакеркой. А этот? Только и может что подслушивать.
— Как тебе служится в кадетском корпусе? — спросил я, когда молчание стало просто неприличным.
— Все чудесно, Ваше Величество. Хотел вас поблагодарить.
— А Дибич, справляется? — я извлек из файлов Павла информацию о нынешней службе отца будущего фельдмаршала, и мне стало любопытно.
— Ничего хорошего и ничего дурного, — ответил Зубов. — Для хорошего ему недостает знания русского языка, а для дурного — власти.
«Когда у его сына окажется достаточно власти, он сделает гораздо больше, чем ты, казенный кровосос», — хотелось ответить мне никчемному Платону, но пришлось сцепить зубы.
Кутайсов Кутайсовым, но в новом возвышении Зубова таилась тайна. Зачем только Павел вернул ему имения и вообще вернул в столицу? Благородство проявил? Или виноваты боги, лишающие разума того, кого хотят наказать?
Он понял по моему лицу, что мне неприятен и что еще мгновение, и последствия могут оказаться весьма трагичными. Поспешил раскланяться, испросив разрешения продолжить танцы.
Отойдя от меня, начал о чем-то шептаться с Цесаревичем.
Подозрения затопили меня с головой. Снова начал рождаться гнев.
Эти приливы раздражения, они меня уже утомили.
Что бы такого сделать, чтобы отвлечься?
Я решительным шагом направился к юной очаровательной графине Ливен, в свои пятнадцать лет обещавшей превратиться в настоящую красавицу, и к полной ее растерянности пригласил на вальс.
Поймав ритм, я влился в круг танцующих, ведя девушку, как положено кавалеру.
Признаться танцевала она неважно, сказывался недостаток практики. Наверняка в Смольном училась вальсировать чуть ли не подпольно. Хорошо хоть на ноги мне не наступала.
Да и я не был безупречным партнером. Вальс — не просто для посещавших уроки танца, он для счастливых. Для тех, кто готов без остатка подчиниться его эмоциональной волне. И для тех, кто не просто соблюдает темп — раз-два-три, раз-два-три — но и обладает немалой долей актерства, чтобы превратить свой танец в нечто выдающееся.
Я же был напряжен как струна.
Но странное дело: жизнерадостная музыка победила. В какой-то момент я поймал кураж, подключилась память Александра II, отличного танцора своего века, и у нас с Дашей стало получаться все лучше и лучше.
Раздражение схлынуло. Вместо него пришло волшебство.
Графиня тоже его почувствовала. Чуть склонив голову набок, прикрыв глаза, она словно плыла в океане счастья и бесшабашного веселья.
Как мало нужно юной деве, чтобы достичь нирваны, забыть о суетном мире и просто блаженствовать! Как упоительна юность, способная наслаждаться мгновением!
— Вы, мадам, замечательно танцуете, — шепнул я Дарье, когда наш танец подходил к концу.
— Ну что вы, государь, — она зажмурилась от удовольствия, — это все вы, я просто растаяла в ваших объятьях.
Кокетничает?
Извини, Даша, ты очень красива, но я категорически против педофилии. Никакого флирта, не то надумает себе Бог знает что.
— Вы заслужили этот танец, — таинственно сообщил я. — Считайте, княгиня, его авансом за все то, что вы сделаете для Отчизны.
— Я не княгиня, — удивленно пискнула графиня Ливен.
— Будете! — уверенно заявил я. — Вас ждет удивительная судьба. Блистательная. Не сопротивляйтесь ей.
Музыка закончилась. Все остановились.
Я склонился в поклоне и повел Дарью к мужу.
— Откуда вы все это знаете? — заинтригованную девушку распирало любопытство. — Признайтесь, государь, вы все это сказали, чтобы сделать мне приятно.
— Нет. Я не лукавил. Все так и будет. Спасибо за танец. Граф Ливен, вы счастливец, у вас бесподобная супруга.
Растерянный граф ответил поклоном. Под аплодисменты собравшихся.
Хлопали нам — как паре. Хотя ничего выдающегося мы не показали. На танцполе хватало тех, кто действительно блистал, изображал необычные фигуры с потрясающей грацией. В том числе Саблуков. Видимо, в хороших домах уделялось немало внимания танцевальной подготовки юношества. Веселые времена Екатерины оставили глубокий след в русском дворянстве.
Все дружно изображали восхищение.
Лишь Мария Федоровна неодобрительно качала головой. Ее похожая на башню прическа, украшенная жемчужными нитями и страусиным пером, качалась в такт.
Танцы она обожала и не могла отказаться от менуэта даже в беременность. В Гатчине раньше часто устраивали балы. Но вальс… Она находила его предосудительным, а мой танец — почти грехопадением.
— Не сердись. Сейчас мы с тобой вспомним молодость и пройдемся в полонезе. Ты готова?
Мария Федоровна вспыхнула от удовольствия.
— Государь мой! Не узнаю тебе, но готова следовать за тобой, куда прикажешь.
