Прекрасная эпоха (СИ) - "Д. Н. Замполит"

Покинул завод я вместе с рабочим людом, под протяжный рев гудка. Его угрожающий бас сотрясал землю и густо тек над нею, серая цементная пыль вилась в мутном воздухе, таком же, как будущность. Хотя… внешне плохо, но если подумать — хорошо! Французы со своим патроном недодумали, поспешили, дойдут до пулемета, вот тут и будет им несчастье.

В первый день зимы на франко-германской границе арестовали Гильома Шнебеле, комиссара особой полиции, по сути начальника французской разведки. Он за каким-то бесом лично поперся на встречу с осведомителем. Не заметив, пересек условную пограничную черту, и тут же был схвачен переодетыми немецкими агентами. Не нужно быть Ньютоном, чтобы сообразить — его ловко подставили. Париж завопил, что арест был проведен на французской территории, то есть речь идет о похищении, Берлин же, посмеиваясь, использовал ситуацию по максимуму.

— Детский сад, штаны на лямках, — так охарактеризовал Дядя Вася эту историю. — Шнобель открутить этому Шнебеле.

Да уж, Алексеев бы себе подобного не позволил. Инфантилизм французов умилял, но я не думал, что из этой искры возгорится такое пламя.

За прошедшие полгода мне так и не удалось достучаться до государя, направить его на путь истинный, доказать, что война с Германией неизбежна. Закрытая дверь! Весенние краковские вальсы возымели последствием уверенность царя, что Бисмарк совершил крутой поворот в своей политике. Его уступчивость в Восточном вопросе (Германия признает исключительные права России, приобретенные ею на Балканах), публичная порка Франца-Иосифа и серенады о русско-германском союзе убедили Александра Второго, что мои пророчества — пустой звук. Все-таки стоит признать, хоть и скрепя сердце, что Бисмарк — отменный ловкач и с годами хватки не утратил.

Наступил новый, 1887 год. Из Берлина пришли неожиданные вести. Наш посол в Берлине, посетив канцлера с послерождественским визитом и явно превысив свои полномочия, получил от Бисмарка обещание поддерживать нас на Балканах в обмен на гарантии целостности Австро-Венгрии. Даже набросал проект договора.

— Он там что, голубями отравился на обеде у дядюшки Отто? — выговаривал я сердито Гирсу на срочно созванном Особом совещании. — Нам-то что за дело до целостности лоскутной?

Но министр инициативой посла тоже не восторгался:

— Неравноценный обмен. Бисмарк, похоже, нас дурит.

— А я о чем все время талдычу! И причем тут какой-то обмен или поддержка? Бисмарк ищет возможность ударить по Франции! Мы это собрались поддерживать⁈

Чтобы не разводить турусы на колесах, тайно инспирировал серию публикаций в патриотической прессе и запустил маховик обвинений правительства в предательстве национальных интересов. Даже царь проникся. На очередной встрече в петергофском Фермерском дворце, где зимой проживал государь со всем семейством и куда я регулярно наведывался проведать цесаревича, он мне признался:

— Сближение с Германией противоречит народному чувству.

Боясь его спугнуть, я осторожно намекнул:

— Если Бисмарк потребует французского разоружения, сочтя, что мы его поддержим, не берусь предсказать, как отреагирует общественное мнение.

Александр задумался. Изменения в России последних лет превратили глас народа в серьезную силу. Тот факт, что сей глас выражали не крестьяне, а кучка управляемых господ в пенсне, роли не играл.

— Может, Берлин удовлетворит отставка генерала Буланже?

Я чуть не задохнулся от возмущения:

— Этак завтра от нас потребуют из-за границы моей отставки!

Император улыбнулся.

— Миша, ты наш непотопляемый броненосец. А Бисмарк в своей речи в рейхстаге 11-го января распинался насчет сердечности русско-германских отношений. Дух Кракова все еще на дворе.

Если бы!

Нутром чуял, что мы на пороге серьезнейших событий. Бисмарк бесился, что не поспевает в гонке вооружений даже за Францией и готов все поставить на кон. Последняя ставка!

Керосинчику в огонь плеснули «бульдоги», недовольные поведением Парижа в Египте. В британской прессе появились явно провокационные статьи, буквально кричавшие: Бисмарк, действуй!

И он себя ждать не заставил. Все, как я предвидел — канцлер теперь хотел сокращения французской армии вдвое.

Посол в Петербурге Лабуле попросил о встрече.

— Окажет ли Россия Франции моральную поддержку?

Мне нечего было ответить. В глазах моих соратников по восстановленному триумвирату я читал неуверенность. Но все понимали, что разгрома Франции допустить нельзя. Я намекнул послу, что неплохо бы тряхнуть мошной и вложиться в серьезные проекты в России. Тогда степень сердечности могла бы возрасти.

— Entante cordiale, d’accord?

— Мы могли бы предложить вам внешние займы, — попытался прощупать почву француз.

Я взорвался.

— Если вы нам навыдаете займов, то рано или поздно в Петербурге задумаются: а не позволить ли немцам придушить прекрасную Францию, чтобы ей деньги не возвращать!

Лабуле дрогнул.

— Я никогда не смотрел на финансовые вопросы под таким углом зрения.

— Ну и напрасно. Короче. Хотите нашей поддержки — платите звонкой монетой. Вон, Баку заждался нефтепровода в Батуми. Мне нужен новый, самый современный завод взрывчатых веществ. Электротехника. Станкостроение. Работы непочатый край, а вы все отдали на откуп немцам. Какое прогрессивное направление ни возьми, обязательно найдешь владельца завода с германским паспортом. Вот и спрашивается: зачем нам вас спасать?

— Но политические расчеты… — заблеял Лабуле.

— Пусть засунет их себе сам знаешь куда… — выругался Дядя Вася. — Вот же нация торгашей! Им руку помощи, а они туда расписку ростовщика. Дай ему под зад, пусть мозги включит.

Объяснил в парламентских выражениях. Посол проникся. Ушел думать и советоваться с начальством.

— Я в шоке, — признался Дядя Вася. — Французская жадность сопоставима с французским умением красиво жить. Урок им не повредит.

О-ля-ля! Немцы оказались прекрасными учителями! Не прошло и недели, как из Берлина последовал ультиматум об отставке Буланже. Французы на это пошли, генерал выехал в провинцию, опасаясь ареста по политическим мотивам. Но политика умиротворения агрессора лишь распаляет его аппетит — Бисмарк откровенно бряцал оружием, параллельно чиня нам множество мелких гадостей. Дошел и до крупных, подняв пошлины на хлеб.

Я по заведенной традиции приехал в Фермерский дворец навестить юного цесаревича. Мы отлично проводили время с пятилетним отпрыском венценосной четы, играя в солдатиков. Короткое свидание с Френки научило меня открывать сердца юных дарований, да к тому же мне было теперь на кого растрачивать свой пыл отцовской любви. Петруша бил меня по всем фронтам, сочинив на ходу новую версию битвы при Ватерлоо.

В комнату вошел бледный император. В руках он держал знакомый мне лист с резюме дипломатических депеш, которые Гирс ежедневно присылал в Петергоф.

— Известия из Германии и Франции. Сперва Берлин, а следом Париж объявили о проведении маневров в Эльзасе и Лотарингии. Миша, это война!

Я встал и от души потянулся.

— Прикажете объявить мобилизацию?

Царь потрясенно на меня вытаращился:

— Ты в своем уме⁈

Ответил спокойно, хотя так и тянуло пуститься в присядку:

— Если дадим Бисмарку шанс, то следующей целью станем мы.

Александр задумался, разглядывая положение на полу, где конница Пети обходила меня с фланга. Вот-вот Старая гвардия могла прорвать тонкую красную линию стрелков Веллингтона, то бишь мою.

— Я думал, что Бисмарк блефует, чтобы протащить через рейхстаг новый военный закон.

— Он не играет, нет, — тут же откликнулся я. — Он боится. Знает, что французы спешно перевооружают свои батальоны на винтовку Лебеля. Он хочет их опередить.

— Что же нам делать?

Я тут же нашелся с ответом:

— Не хотите мобилизации, давайте проведем маневры в западных округах.