Прекрасная эпоха (СИ) - "Д. Н. Замполит"

— Зимой⁈ Там же снега по пояс!

— Можно подумать, что зимой не воюют. Пора научиться.

— Папа! — вклинился в наш разговор Петруша. — Ты нам мешаешь.

Александр рассмеялся, потрепал сына по голове. И ушел, не дав ответа.

Я быстренько свернул нашу «битву» и помчался к членам триумвирата, чтобы согласовать позицию.

Ни Лорис-Меликов, ни тем более Милютин не возражали против решительных действий. Я посоветовал начать с Киевского округа, подозревая, что Драгомиров опять начнет в своей манере тормозить. Виленский, без сомнений, встанет в ружье по первому свистку, Варшавский следом, с опозданием на пару дней, А Петербургский я так запинаю, что охнуть никто не успеет, как гвардия окажется у границ Восточной Пруссии.

Уехал из военного министерства в великолепном расположении духа. Мне предстояло уговорить Михаила Николаевича на маленькую победоносную войну. Витала у меня в голове одна рокировочка на германском престоле, от которой он будет в восторге.

Великий князь встретил меня оглушительной новостью. Император отправил Вильгельму какую-то телеграмму, и немцы сразу пошли на попятную. Маневры отменены, тон франко-германского диалога существенно изменился, на горизонте призраки дымящихся орудий сменились на оливковые ветви. Буквально каждый час телеграфные агентства присылали все более и более обнадеживающие новости.

Обнадеживающие всех, кроме меня. Я скрипел зубами, чувствуя, как шансы на войну тают как мираж.

— Миша, ты выглядишь параноиком, — глядя на меня с тревогой, признался Михаил Николаевич. — Отчего ты не рад, что теперь мир обеспечен?

Ну как, как объяснить всем этим неглупым в принципе людям, что мы шаг за шагом катимся в пропасть⁈ Что, в конец концов, дело не в отдельных личностях, но в политических законах, что логика развития международных отношений в Европе с абсолютной неизбежностью толкает нас к войне с Германией? Что мы раз за разом, пользуясь терминологией Дяди Васи, пытаемся ссать против ветра со всеми вытекающими?

Текст телеграммы царя стал известен на следующий день, после того как из Берлина пришло известие, что по личному распоряжению канцлера отпущен из-под ареста комиссар Шнебеле. «Нет ничего важнее сохранения мира, не вынуждай», — написал Александр Вильгельму, и этого оказалось достаточно, чтобы все сказали: «Тпру!». Прошлогодняя история не прошла бесследно — в Берлине оценили и нашу решимость, и наши возможности. Безусловно, авторитет императора вызывал всеобщее восхищение, но что мы получили взамен? Французы — мир на дармовщинку, немцы — осознание, кто их главный противник. А мы? Что выиграли мы?

— Шнебелевскую премию, — съязвил Дядя Вася. — За самый идиотский повод к не состоявшейся войне.

В 1875 году была похожая ситуация. Военная тревога, мы вмешались, Бисмарк уступил. «Император покидает Берлин, уверенный в господствующих здесь миролюбивых намерениях. Сохранение мира обеспечено», — такое было подготовлено заявление. Но газетчики все переврали, написав кратко «теперь мир обеспечен». Эту фразу Михаил Николаевич повторил слово в слово.

Ныне щелкоперы склоняли на все лады царское «не вынуждай». Наш МИД ответил: «Россия является главным поборником мира».

Я прибежал на совещание к царю, размахивая газетой с текстом телеграммы.

— Опять в долгий ящик? — чуть не криком кричал прямо с порога.

— Успокойся, Михаил, — царь выглядел неважно, пальцы подрагивали, лицо как у мертвеца.

— У его сиятельства навязчивая идея столкнуть нас с Берлином, — насмешливо поклонился Лорис-Меликов. — Бисмарк спит и видит нас в объятьях с прекрасной Францией, а генерал Скобелев — русские флаги над Бранденбургскими воротами.

И ты, Брут⁈

Я оглянулся на Милютина в поисках поддержки. Не нашел.

— Михал Дмитрич, мы все глубоко тебя уважаем, но зачем нам война? Австро-Венгрия дышит на ладан, без нее Германия не решится на нас нападать. Нужно набраться терпения, и все произойдет само собой.

Рванул застежку мундира — горло перехватило, не хватало воздуха. Милютин протянул стакан с водой. Отмахнувшись, сказал как плюнул:

— Как вы не понимаете, что счет идет на месяцы! Еще немного, и немцы сравняются с нами в качестве вооружений, а имея такую прекрасную экономику, в считанные годы обгонят. И нападут, когда посчитают, что готовы. А через пару лет рожденные в Германской империи, пока еще сидящие за школьной партой, встанут под ружье, и кайзер получит новый тип солдата, справится с которым будет куда труднее!

— Но Бисмарк… — начал государь, но я перебил, потеряв все берега.

— Бисмарк не вечен. Его не станет, и некому будет сдерживать германский Генштаб.

— Но пока-то он жив, — бросил Лорис-Меликов. — Если тебе так невтерпеж воевать, посмотри на Проливы. Нам не помешает ключ от своего заднего двора.

— Дались вам эти Проливы!

— Но ты же сам десять лет назад бредил Царьградом! — продолжал насмешничать Михаил Тариэлович, внезапно утратив кавказскую обходительность.

Милютин помалкивал. Но и не возражал.

Какие Проливы, они в своем уме?

— Молод был. Глуп и горяч. Дальше собственно носа не видел.

— Михаил! Не перегибай! — строго осек меня царь. — Пока я жив, в войну мы не полезем.

Его холодный тон меня не остудил.

— Раз вы все заодно, примите мою отставку! В Спасское поеду. Коровам хвосты крутить.

Царь разгневался. Давно его таким не видел. Он уставился на меня бесцветными глазами и глухо произнес:

— Скатертью дорога! Съезди, проветрись. Может, на пленэре за ум возьмешься. Попросишься назад, я еще подумаю.

Лорис-Меликов удовлетворенно кивнул. Посчитал, что убрал конкурента? И Милютин промолчал — от кого-кого, а от него такого не ожидал.

На следующий день поезд увозил меня в Москву. Но до старой столицы я не добрался. В Твери меня ждали.

Текинцы-конвойцы выскочили из вагона, рассыпались по перрону, отгоняя зевак. Пропустили лишь хозяев губернии.

Растерянный губернатор с заплаканным лицом молча протянул телеграмму.

Я понял без слов, что в ней. Россия потеряла своего помазанника Божьего, императора-освободителя Александра Второго.

Арест Гильома Шнебеле

Глава 17

Диктатура воли против триумвирата сердца

«Добрый дядюшка Студень», «полусгнившая развалина», «чемодан, набитый софизмами» и «галилеянин-победитель», «Царь-освободитель» — это все о нем, о моем государе. Его любили и ненавидели, презирали и обожествляли, охотились с бомбами и превозносили. Не пустышка, нет — с пустышками таких крайностей не бывает. «Умер Максим, да и хрен с ним», — так сказали бы и пошли дальше. Не сказали. Наоборот, хоронили со всей возможной торжественностью, в присутствии высоких иностранных делегаций, с массовым сбором денег на памятники в разных городах Империи — по велению сердца, не для галочки.

Лишь посмертие дарует истинное величие. Чтобы оно намертво приросло к образу Александра, нужно дело его жизни, его достижения, его эпоху Великих реформ развить и продолжить. Насколько я понял из слов Дяди Васи, в будущей России Освободитель как-то затеряется между отцом и внуком, которых будут пинать за все подряд. Историки будут писать: мол, был такой, реформы провел, то да се, а вот сынок… И тут же позабыв про Второго, примутся ругать Третьего.

Но нет, теперь-то Россию унаследует Петр IV, так что ругань в адрес Александра отменяется, а каким маленький царь войдет в историю, во многом зависит от меня. Никто с меня обязанностей защитника цесаревича не снимал, а последняя воля императора это лишь подтвердила. В письменном виде. С повторным дарованием диктаторских полномочий. Моя недолгая опала завершилась, не успев толком начаться. Беспокоила лишь мысль, не послужила ли наша стычка причиной смерти царя.