Министр товарища Сталина 2 (СИ) - Коруд Ал

Так что работа непочатый край. Но… за товарищами конструкторами необходим пригляд. Мне не разорваться, так что поставлю своего человека из СМЕРШовцев. Тем не привыкать генералов гонять ссаными тапками, вот и тут справятся.

Глава 16

Осеннее умиротворение. Замоскворечье

Кирилл наливался водкой, но не пьянел. Они сидели в пивнухе у знакомой буфетчицы Лба. После той августовской заварушки ему пришлось съехать от греха подальше в другой район. Но легавые, видать, искали мимо. И Лоб снова возился со своими голубями.

— Мы — не банда! Мы — фронтовое товарищество! Нам Господь подал знамение — достойно судить нечестивцев!

Аркадий удивлялся свежим словам, да и переменам в новом товарище. Стал тот как-то вальяжнее и спокойнее. Как будто принял некий обет и неукоснительно его исполняет.

Фронтовики после войны поделились на несколько каст, и тех, кто предпочитал свободу, оказалось не так мало. Ну не могли они устроиться в нынешнем мирке. Так мечтали на войне о мире после, что забыли, каким он оказался на самом деле. Голод, неустроенность, всеобщая бедность. Трудно сказать, каких трудностей сейчас стало больше. И свалить вину только на войну и разруху уже нельзя. Ведь больше не требовалось клепать миллионы снарядов, тысячи танков. Только вот где оно — хотя бы мнимое благополучие? Куда девает советская власть средства? Одна только трескотня в газетах. И ведь голову гордо не поднимешь — тут же её на плаху снесут.

— Война кончилась, Кирюша, кончилась, а мы вот иногда действуем не в равнообъёмных обстоятельствах.

Лоб удивлённо вскинулся. Больно слог у Голикова получился высокопарным. Это всё из-за Аллочки. Любит она читать несовременную прозу, вот и его заразила.

— А ты умеешь поражать мыслию, Аркаша.

— Хочу остаться самим собой, — пошутил он не в меру легковесно. — Знаешь, в любой стране, во все времена недостатка в донкихотах не было.

Глаза Кирилла сверкнули:

— Не ты один, брат. Ты бы знал, как иногда охота попортить некоторым прихвостням попочку прикосновением грубой обуви где-нибудь в тёмном переулке. Терпеть патентованных проституточек и шкурников не могу! А за войну шкур в фильдеперсовых носках развелось в тылу предостаточно! Всех бы связал одной верёвочкой — эти безлиственные леса, мёртвые! Видел их на войне?

— Ты о чём?

— О предателях.

— Знаешь, Кирюха, не хочу о них говорить. Хочу простора и любви!

Лоб ухмыляется, затем видит кого-то за спиной Голикова и радостно восклицает:

— Кого там чёрт принёс!

— Мира всей честной компании.

Гриша окидывает простецкий стол и уходит к дебелой буфетчице за закуской. Он умеет говорить и уговаривать. Лоб по причине поздней осени на мели. У него сезон с голубями закончился, а за лето он привык жить широко, потому и страдает. Аркадий — в бедных студентах. Живёт с Аллой на стипендии и подработки. Продавать ему уже особо нечего. Не пистолет же трофейный сдавать? Но не жалуются. Им хорошо вместе: учёба и работа отнимают свободное время и не дают закиснуть в нудных мыслях. Вот и сейчас выбраться на встречу оказалось непросто. Григорий садится с парой тарелок и ставит стакан под водку. Немудрёная закуска — сосиски с зелёным горошком, но у Голикова внезапно появляется слюна: жрать охота. Гриша к тому же достаёт из вещмешка хлеб, режет его на крупные куски и добавляет сало. Тут же маленькие луковицы — лейтенантский лимон. Так шутили на войне.

— Едай, братва, босяцкий подгон!

— Шикардос, — Лоб долго не размышляет, разливает по стаканам пахучую водку.

С соседних столиков на них косо посматривают, но все уже и тут знают, кто такой Лоб. Да и слухи про «банду фронтовиков» ходят разные. Они выпивают, Аркадий быстро заливает сладким чаем горечь казёнки.

— Гриша, где так вкусно кормят? — спросил Голиков, смачно жуя бутерброд с салом. Сальцо оказалось нежным, с мясными прожилками, и навевало смутные воспоминания о Польше и немецких фольварках.

— Да это в обмен получили с одного из районов. Я же в артели сейчас — мы чугунную и эмалированную посуду делаем. Да много чего ещё. Работа не пыльная: если крутиться, то можно заработать.

Кирилл хохотнул:

— Вот в жизнь не поверю, что ты штампуешь сковородки.

— И правильно, — шустрый парень, смахивающий на пацана, ехидно улыбнулся. — Экспедитором я. Что деньга? Тут носом крутить надо. Где на что обменять. Народ без посуды не может, готов отдать лишок.

— Маслом и салом?

— Хотя бы и так. Откуда у колхозника лишние деньги? А правление за трудодни даст сковородками и тазиками. Все довольны!

— Ушлый ты, брат!

Лоб разлил ещё по одной и достал из сумки вторую бутылку. Аркадий заметил недовольное лицо буфетчицы и прошептал Грише:

— Пиво, что ли, взять? — подорвался Гришаня.

— Да сиди. Потом закажу чего-нибудь, я нынче богатый. Слышно, что от Мишки?

— Ага, — Голиков напрягся: а чего Лоб до сих пор молчал? — Весточку со знакомым послал. Мол, всё получилось, пашет на путине.

— В рыбаки подался. Вот умора!

— Зря так, Аркаша. Он давно хотел, ещё в школе. Это Лоб вместо него на флот попал. Вот Косому и обидно.

Кирилл махнул рукой:

— Что я там на катере и видел? Мы — морская пехота. Только тельниками и отличались. Но Косой — молодец. Пишет, что отработает год, может, пойдёт в загранфлот. Туда сразу не берут.

Григорий махнул стакан водки, закусил и блаженно протянул:

— И пойдёт наш Мишка по миру. Так мы его и видали!

Аркадий отчего-то внезапно напрягся. Было тут некоторая недосказанность.

— В смысле — моряком мир посмотрит?

— Да по-всякому, знаешь.

Григорий неожиданно потерял интерес к разговору. Лоб криво усмехнулся, выбил пробку из бутылки и разъяснил:

— Уйдёт Мишка. Насовсем. Давно мечтал. Был друг — и нет друга. Между нами — океан и границы. Земля же, между прочим, круглая.

До Голикова наконец начало доходить. Сначала ему стало жарко от осознания, затем зябко.

— Да вы что! Вот так просто… говорите.

— А что? Мы давно его знаем. Ты… браток уже проверенный, свой. Не побежишь же…

— Ещё чего! Просто…

Лоб наклонился ближе и прошелестел:

— Ты пойми, Аркаша, мечта у него была с детства. Зурбаган, паруса, чужие земли.

— Да всё проще, Кирюша: нашего Мишку Европа по лбу шибанула. Да ты и сам видел небось, — Григорий повернулся к Голикову, — как там живут. Мы в Австрии стояли. Благодать по округе! А Вена? Опера? Вот честно, уезжать не хотелось. И чего бы так не сделать? Раз мы победили — нас туда, пожить по-человечески на богатом. А этих — к нам, пусть вкалывают и грехи земные замаливают.

— Кто ж такое разрешит?

— Вот так и живём. Им всё, нам — жопа. Нюхай, брат, да смотри не забывайся.

— Да ничего, не наводи тоску. Слюбится.

Лоб и Гришаня переглянулись — улыбки у них были грустные.

— Только не видать этих дней ни тебе, ни мне.

Голиков порывался что-то ответить друзьям резкое, но внезапно осекся. Что он им мог сказать? Видел ведь всё сам, пока домой ехал. Три года прошло, а как вчера. Рухнула их жизнь за войну далеко вниз. И из этой проклятой ямы им ещё долгонько выбираться. Вот есть у человека мечта. Он ощущает себя свободным. Не за это ли, по существу, боролась советская власть? Мысль ему показалась необычайно смелой, и он решил её запить водкой.

— Вот это по-нашему, Аркаша!

Лоб его поддержал. На душе захорошело, и они стали вспоминать жаркие августовские дни. После изгнания гопников-конкурентов дела у Лба пошли наверх, и в конце сезона он неплохо заработал. Голиков также успел поучаствовать и сделать за счёт этого небольшие запасы. Учёба начиналась сложно, и в первые недели ему совершенно некогда было подрабатывать. Это же сколько лет прошло после окончания школы! Иногда он так и засыпал с книжкой в руках. Алла приходила с вечерней смены и, смеясь, укладывала его спать. Но часто они задерживались друг другом, и на сон оставалось не так много. А ведь приходилось ещё тратить время на быт. Хорошо хоть он заготовил достаточно дров в конце лета — им было чем топить. Ели, конечно, что придётся. Но не жаловались. Он привык на фронте обходиться малым, Алла мечтала скорее закончить учёбу. У неё были виды на науку, и её целеустремлённость нравилась Аркадию. Он и сам не желал быть простым инженером на заводе. Будучи военным, постоянно что-то придумывал. Особенно после войны. Но армейское начальство посматривало на его изобретения косо. По их мнению, порядок обязан быть неизменным!