Барин (СИ) - Уленгов Юрий

Вот только приземлилась она не на той стороне, а прямо в ров, на колья.

Хрустнуло. Тварь забилась, заскребла когтями по земляным стенкам, задёргалась — и обмякла. Колья прошли насквозь, даже хитин не помог. Не рассчитала. Или не умела рассчитывать — поди разбери, что у них в башке осталось.

Вторая оказалась либо умнее, либо ей повезло больше. Разбежалась, прыгнула дальше — и приземлилась на самый край вала по ту сторону. Повисла на секунду, вцепившись когтями в утрамбованную землю, подтянулась и перемахнула бруствер. За ней скакала третья, помельче, но такая же быстрая. Обе рванули к частоколу, загребая землю когтями на каждом прыжке, и расстояние таяло на глазах. Сорок шагов. Тридцать. Двадцать.

— Стрелки! — заорал я. — По тварям у ворот — огонь!

Грянуло. Негромко, нестройно — выстрелили человек шесть, те, кто успел поймать цель в лунном свете. Крупную тварь дёрнуло, она мотнула башкой — пуля вырвала кусок скулы, обнажив жёлтые зубы, — но даже шага не сбавила. Вторая дёрнула плечом, из которого брызнуло бурое, и попёрла дальше. Пули в корпус этим тварям — что горох.

Пятнадцать шагов до ворот. Один прыжок.

— Егор! — заорал я.

С соседней вышечки рявкнуло раньше, чем я договорил. Егор, занявший место командира расчёта Большой Дуры не стал ждать, пока я выкрикну команду целиком. Шесть стволов грохнули разом, вышечку тряхнуло так, что она аж качнулась, и полфунта картечи, разогнанной пороховым зарядом, ударило в крупную тварь с двадцати шагов.

Тварь швырнуло в сторону изломанной куклой. Вставать после этого было уже нечему. Залпом из царь-поджиги твари снесло хитиновый загривок, полчерепа и оторвало переднюю конечность. Обрубок тела по инерции пропахал ещё сажень по земле и затих, дёргая задними лапами.

Вторую тварь, помельче, накрыли стрелки, ударившие залпом без команды. Сразу пять или шесть фузей грохнули, окутав дымом бойницы и мертвяк рухнул на землю едва ли не у самого забора. Кто-то рявкнул команду «Заряжай!», и стрелки засуетились, надрывая патроны и запихивая их в стволы.

Тишина. Секунда, другая. У бойниц кто-то шумно выдохнул — кажется, Тимоха. Потом загомонили, зашептались — нервно, торопливо, как шепчутся люди, которых только что отпустило.

— Не расслабляться! — рявкнул я. — Всем быть наготове!

Тем временем твари достигли бруствера и принялись на него карабкаться. Откормленные перепрыгивали, не замедляясь, обычные карабкались, спотыкаясь и поскальзываясь, насаживаясь на колья и путаясь в верёвках… Колья ломались, сети рвались, заструги задерживали, но не останавливали.

На моих глазах мертвяк в лохмотьях крестьянского армяка напоролся животом на заострённый кол, проткнувший его насквозь. Постоял секунду, будто задумавшись, потом просто стянул себя с кола и полез дальше, волоча за собой внутренности. Тимоха под вышечкой, увидев это, длинно и витиевато выругался.

— Стрелки с фузеями, огонь по готовности! — крикнул я. — Бейте тех, кто через вал перелез! В головы целить, в головы! Поджиги — ждать!

Захлопали выстрелы, — вразнобой, поодиночке. Мертвяков сшибало с бруствера, они скатывались обратно в ров, на тех, что уже копошились на дне. Ров заполнялся. Тела — упокоенные и шевелящиеся вперемешку — набивались слой за слоем, и в двух местах эта каша уже поднималась почти до бруствера.

Когда ров заполнится — а он заполнится, вопрос нескольких минут — к частоколу подойдут сотни. Разом.

Я сбросил с плеча штуцер, прижал приклад к плечу и тщательно прицелился. Выбрал в качестве жертвы крупного откормленного мертвяка, выбравшегося изо рва, и шагавшего к застружной черте. Задержал дыхание, потянул спуск… Выстрел! Мертвяк дёрнулся и упал. Чётко в лоб!

Но радоваться было некогда — изо рва лезли все новые мертвяки. Выхватив из кармана патрон, я перезарядился, со скоростью, какой сам от себя не ожидал, выстрелил снова, сократив мертвячье воинство на ещё одного бойца, перезарядился снова, выстрелил…

Перезарядка, цель, выстрел. Перезарядка, цель, выстрел… Повторять до бесконечности…

И тут луна ушла за тучу. Разом навалилась такая темнота, что я перестал видеть дальше десяти шагов от стены. Только возня, скрежет, хруст ломающихся кольев. И вонь — густая, жирная, от которой свело скулы.

— Петри! Свет!

Внизу щёлкнуло. Зашипело. Горящая стрела ушла в темноту, прочертив рыжую дугу, и воткнулась в охапку сена между рвом и засечной линией. Тусклая вспышка, потом ярче — занялось. Вторая стрела — в кучу хвороста левее. Третья — правее. Петри работал молча, с той звериной точностью, которая отличала его от всех моих людей. Не успевала уйти к цели первая стрела, как за ней уже следовала вторая.

Стрелял при этом Петри спокойно и без суеты, макал паклю наконечника в жаровню с углями, клал на тетиву, натягивал и отпускал. Охапки хвороста и соломы, разложенные заранее — идея Петри, кстати, не моя, — занимались одна за другой, и через полминуты полоса между рвом и засечной чертой горела по всей длине.

Стало светло, как днём. И в свете костров орда предстала во всей своей чудовищной уродливости. Она заполнила всё поле — серая колышущаяся масса, в которой отдельные фигуры сливались друг с другом. Передние уже карабкались на вал, задние ещё выходили из леса.

Огонь от подожжённых охапок заставил их шарахнуться — на секунду, на две, — а потом они попёрли снова, обходя костры. Кто потупее, шагал прямо через огонь — и моментально оказывался охвачен огнём. И, кажется, огонь нарушал связь с водителем — ну или страх огня был заколочен в человеческое естество настолько глубоко, что даже после смерти будил инстинкты.

Загоревшиеся мертвяки метались среди своих, натыкались на других, хватались за соседних, и те вспыхивали тоже — сухая одежда, высохшая кожа и волосы — всё это занималось мгновенно. Через минуту среди орды горело с десяток таких факелов, и каждый сеял вокруг себя огонь и сумятицу. Мертвяки шарахались от горящих собратьев, ломали строй, сбивались в кучи, налезали друг на друга.

Хорошо. Чем больше бардака в их рядах — тем лучше для нас.

Огненные языки пламени выхыатывали из толпы отдельных мертвяков. Мертвяк в солдатском мундире, волочащий за собой бесполезную для мёртвого тела фузею на ремне, баба в сарафане, босая, с волосами, слипшимися бурой коркой, мальчишка лет двенадцати в рубашке, с разорванным горлом. Он шёл рядом со взрослыми мертвяками и ничем от них не отличался — те же бельма, тот же оскал, та же тупая, неостановимая поступь…

Кошмар. Сущий кошмар.

Я перехватил штуцер и упёр приклад в плечо.

— Стрелки с фузеями — залп!

Степан наверху гаркнул «пли!». Я прицелился. В прицел попал крупный мертвяк в остатках офицерского сюртука, с оторванной челюстью, который полз через бруствер, загребая руками, но я качнул головой и сместил ствол.

Теперь на мушке был тот самый паренёк, бредший вперёд и скалящийся своим детским лицом. Было в это что-то неправильное. Что-то такое, чего допускать нельзя ни в коем случае, что-то, что было противно самой моей сути. Паренёк на миг замер — и я спустил курок. Фигурка дёрнулась и упала навзничь.

— Покойся с миром, — пробормотал я и принялся перезаряжать оружие. На душе было гадко и тошно — но сейчас было не время для этого. Сейчас нужно держать себя в руках.

Грянул залп из фузей, и передний ряд мертвяков, успевших выбраться изо рва, лёг.

Ров продолжал заполняться.

Я перезарядил штуцер и снова поднял оружие. Выстрел — готов. Ещё один. Готов. Перезарядка. Ещё один. Выхватывая из толпы все новые и новые цели, вглядываясь в отвратительные перекошенные рожи, я будто пытался изгнать из памяти образ того мальчонки — и никак не выходило. Поэтому я просто продолжал. Стрелять было легко — мишеней хватало, промахнуться на такой дистанции из штуцера мудрено. Вот только мертвяков от этого меньше не становилось.

— Барин! Позвольте мне! — послышался крик Кузьмы. Я покосился на кузнеца. Он выставил свою телегу так, чтобы, по его разумению, ему было удобно метать горшки на головы мертвякам и сейчас только ждал команду.