Всю следующую неделю я ждал, что из Кремля придёт письмо, с приглашением обсудить грядущий поход. Но его не было.
Также я ждал, что Великий князь решит тоже отправиться в поход. Но вестей об этом до меня тоже не доходило.
Честно признаться, я не хотел снова присматривать за ним. Иван с похода на Казань, значительно подрос, и я говорю не про физические показатели, а умственные. Вместе с этим у парня стал проявляться характер, и я не хотел в походе тратить время на объяснение своего видения происходящего. Уверен, мне и так там будет хватать забот.
В итоге, когда у меня выдалось свободное время, я сам отправился в Кремль. Мария Борисовна встретила меня в своём кабинете. Но к делам мы перешли не сразу. На улице было прохладно и когда Маша предложила травяного взвара, я не стал отказываться.
В ходе разговора я узнал, что Иван, как и Ильдар, хотел отправиться на войну. Но Мария его отговорила.
Она объяснила ему, что сейчас, после Тверского, после Думы, после всего, что кричали в переходах… её положение шатается. Что бояре смотрят на неё иначе, чем год назад. И что если она останется в Москве одна, а Великий князь уйдёт в степь, то до весны в Москве может случиться что угодно. А если Великий князь останется, не случится ничего. Потому что при нём ни один боярин не откроет рта.
— И как он отреагировал? — спросил я.
— Вполне неплохо, — ответила она. — Конечно, поканючил. Сказал, что он воевода не хуже Холмского… — Мария усмехнулась.
— Что такое? — спросил я.
— Когда я спросила у него, не мнит ли он себя лучшим воеводой чем ты, он признал, что до тебя ему далеко.
— О, как, — произнёс я. — Неужели я выхожу из-под опалы?
Мария ничего не ответила, лишь пожала плечами. Задержав на мне немного взгляд, она взяла со стола мою последнюю роспись.
Как я уже говорил, отчёты о своих тратах я слал ей каждую неделю. Всё по пунктам, по дням, с указанием имен купцов, у кого что покупал и по каким ценам. Чугун, войлок, дуб на кадки, плата кузнецам Шуйского, плата вдовам, уголь, сено, овёс, плотники, сани… каждая строчка. Ощера наверняка потом сверял, и раз он неделю назад ничего мне не сказал, значит не нашёл к чему придраться.
— Дима, — сказала она, — ты понимаешь, сколько ты тратишь?
— Понимаю, ведь я серебро беру из своей казны и постоянно пересчитываю сколько у меня осталось.
— Я тоже считаю. За семь недель… — она провела пальцем по столбцу, — это больше, чем казна собрала с Владимира за год, а ведь ещё поход даже не начался.
— Да, — не стал оправдываться я, но Марии этого показалось мало.
— Только «да»?
— А что ты хочешь услышать? — спросил я. — Что я перестану? Так, наверное, растрою тебя… не перестану. Я хочу весну встречать в Сарае. И для этого мне нужно, чтобы войско дошло до Сарая быстро, целым и здоровым. Всё, что ты видишь в росписи, в этом мне поможет
— Объясни мне, — сказала она, — зачем тебе всё это? На Казань ты брал меньше.
Я кивнул и принялся объяснять.
Война стоит денег каждый день, пока идёт. Тридцать тысяч человек едят каждый день. Сорок тысяч коней едят каждый день, и конь зимой ест больше человека вчетверо. Каждый день похода это сено, овёс, хлеб, соль, сало, и всё это надо везти, а везут его возчики, которые тоже едят, на конях, которые тоже едят. И если она помнит, на Казань я ходил по теплу.
— Кухни, сани, кузницы, буржуйки — всё это поможет нам добраться до Сарая не за шесть месяцев, а за три. Если мы дойдём до Сарая за сорок дней от Казани, а не за восемьдесят, потому что сани не ломаются, а люди не болеют, я сберегу столько сена и хлеба, сколько стоят все кухни. Если у меня в обозе к Сараю будет три тысячи больных, а не десять… это семь тысяч человек, которых не надо везти обратно, лечить, кормить, платить их вдовам, если они умрут. Если войско приходит к бою здоровым и бьёт с первого раза, а не вязнет в степи до лета — это одна битва, а не пять. Одна битва — это порох на один день, а не на пять. И это Сарай, взятый в марте, а не в июле.
Мария слушала, и лицо у неё смягчалось. Она была умной. Она это понимала. Просто ей надо было, чтобы кто-то сказал это вслух.
— Хорошо, — сказала она. — Трать. Но роспись… каждую неделю.
— Как всегда, — легко согласился я.
Мы немного помолчали, потом я спросил.
— Как дела с Улитой?
Мария подумала. Не сразу ответила… я видел, как она подбирает слово.
— Продвигаются, — сказала она, — как и должно.
И на этом всё.
Я кивнул. По тому, как она это сказала, я понял, что говорить о сыне и его любовнице она сейчас не хочет. Со мной, во всяком случае. Может, потому что это её сын. Может, потому что я… не отец ему и никогда им не буду. А раз так, то это не моё дело. В общем, я не стал продолжать эту тему.
Я сделал глоток взвара, и когда поставил кружку на место, Мария сказала.
— Приезжал посол из Англии. От короля Эдуарда.
Мои брови поползли вверх. Король Эдуард Йоркский
Тот, кому мы продавали орудия, благодаря которым он разбил Ланкастеров сначала при Барнете, потом при Тьюксбери, а потом, судя по тому, что писал Глав, вырезал всех, кого мог, и женился на Тюдоровой девке, чтобы остановить кровопролитие и примирить враждующие стороны.
— И что он хотел?
— Породниться. Брак между нашими родами. Он пишет… — она усмехнулась, — что помнит, чьи пушки стояли при Тьюксбери, и что хотел бы, чтобы две великие страны были скреплены кровью.
— И что ты ответила?
— Что у Великого князя уже есть невеста. Екатерина, дочь Ярослава Бледного и Софьи Палеолог. Как договорено с Римом, с папой Павлом, ещё до её рождения. Что слово Москвы дано, и Москва его держит.
Она замолчала.
— Но?
— Но сейчас, — задумчиво сказала Мария, — я сомневаюсь, что брак с Екатериной так уж выгоден. Она дитя. Кем она будет через десять лет, никто не знает. А Эдуард… это Англия. Это море и торг… — она махнула рукой. — И это очень выгодное предложение.
— Маш, — сказал я, — я могу сказать своё мнение?
— Да, Дмитрий. Я же для этого с тобой и говорю.
— Нам рано или поздно придётся драться с Османской империей. Не хочу, но придётся. Если Мехмед возьмёт Крым… значит, Дон и низовья Волги через десять лет будут его. А Сарай, если мы его возьмём, будет наш. И рано или поздно мы столкнёмся. И в свете этого… наследница византийского престола в крови Великого князя будет как нельзя кстати. Потому что тогда против султана встанет законный наследник Константинополя. Тот, у кого Константинополь отняли.
Мария посмотрела на меня.
— Зачем? — спросила она. — Только не говори мне, что из-за проливов. Из-за Царьградского устья и Геллеспонта, ради которых ты полжизни бредишь кораблями. Дима, у нас даже флота как такового ещё нет.
(От авторов. Геллеспонтом со времён греков звали пролив, который мы знаем как Дарданеллы. Второй пролив, при самом Царьграде, на Руси звали по городу, а привычное нам «Босфор» в русском языке закрепится много позже.)
— Это пока нет, — ответил я. — А лет через пятьдесят наши корабли будут известны во всём мире.
Она рассмеялась и откинулась на спинку.
— Никогда не думала, что ты такой мечтатель.
— Я смотрю на вещи реально, — тут же сказал я. — И, быть может, о захвате проливов нам думать не стоит. По крайней мере не на нашем веку. Но проход мы должны там выторговать. Открытый. Чтобы наши корабли ходили в море, а не стояли под Кафой в ожидании — разрешит султан или нет. И для этого нужно право. А право… это кровь Палеологов.
— Это пусть Иван разбирается, — устало сказала Мария. — Что ему надо и с кем. Ему на престоле сидеть, а не мне.
Вдруг её взгляд изменился, и она посмотрела на меня как-то иначе.
— Мы так и не поговорили, — сказала она. — Касательно моих слов о браке.
Я несколько секунд внимательно смотрел на неё.
— По-моему, — сказал я, — ты мне не дала шанса отвертеться от брака. Решила всё за меня.
