Ювелиръ. 1809 (СИ) - Гросов Виктор

В какой-то момент, повинуясь шестому чувству, он медленно повернул голову.

В его глазах я увидел то же отчаяние и тот же голод, что сжирали меня изнутри.

Не выдержав дуэли взглядов, незнакомец опустил глаза, но тут же замер, зацепившись глазами за рукоять моей трости. Черный гагат и обвивающая его серебряная рептилия поймали скупой луч февральского солнца, отозвавшись хищным блеском. Незнакомец не оценивал пробу серебра и не прикидывал рыночную стоимость работы — в этом я не сомневался. Он видел не ювелирное изделие, а символ: огонь, возрождение, несгибаемость. Историю, отлитую в серебре.

Преодолев внутреннюю робость, он сделал несколько шагов навстречу. На бледных, интеллигентных щеках проступил легкий румянец.

— Прошу простить мою дерзость, сударь, — его тихий и мелодичный голос прозвучал чужеродной нотой среди ярмарочного гвалта. — Но ваша трость… она говорит. В ней, право слово, больше поэзии, чем во многих одах, что мне доводилось читать. Вы, должно быть, тот самый мастер Саламандра?

О как. Удивило не узнавание — после получения императорского патента моя физиономия стала примелькиваться в свете. Поразила проницательность. Меня вычислили по единственной детали, в которую вложили часть собственного «я». Этот человек проигнорировал статус и увидел подпись.

Я сдержал усмешку.

— Григорий. Можно без «чинов».

— Василий, — он меланхолично улыбнулся. — Василий Жуковский.

Я мысленно выругался. Да не может быть. Василий Андреевич Жуковский. Тот самый. Будущий наставник наследника престола, человек, который через несколько лет подарит свой портрет Пушкину с надписью «Победителю-ученику». В той, другой жизни, оставшейся в двадцать первом веке, он был бронзовым бюстом, пыльным параграфом в учебнике, набором хрестоматийных строк.

Здесь же, посреди пахнущей сбитнем и мокрой шерстью, площади, стоял живой человек. Молодой, сомневающийся, настоящий. Этот когнитивный диссонанс бил сильнее, чем первая аудиенция у Александра I. Перед императором, перед всей этой мишурой власти, я чувствовал себя шахматистом, хладнокровно просчитывающим партию. Я был настороже, я носил маску. А сейчас маска треснула. Я ощущал себя подмастерьем, случайно столкнувшимся в курилке с Главным Архитектором. Передо мной стоял эдакий демиург, работающий с самым капризным материалом во Вселенной — человеческой душой.

— Для меня честь, Василий Андреевич, — произнес я, и в кои-то веки в моем голосе не было ни капли сарказма.

— Полноте, какая честь, — он смущенно отмахнулся, и жест этот вышел обезоруживающе искренним. — Это мне лестно, что создатель столь удивительных вещей знает мои имя и отчество. Я уж грешным делом решил, что один брожу здесь, как неприкаянный дух, пытаясь разглядеть в этой суете нечто большее, чем желание набить брюхо.

Мы стояли островком тишины посреди ревущего, хохочущего людского моря.

— Вы тоже пытаетесь прочесть этот хаос? — вопрос вырвался сам собой.

Жуковский понимающе кивнул, не сводя с меня внимательных, чуть печальных глаз.

— Беспрестанно. Охочусь за словом. За образом. Пытаюсь вычленить ту летучую, эфемерную суть, что скрыта за пестротой ярмарочного балагана. Порой кажется — вот, поймал за хвост, она почти в руках… а она ускользает, оставляя горечь и исчерканные черновики.

— Знакомая мука, — усмехнулся я, опираясь на трость. — Только мой инструмент не рифма, а геометрия и свет. Бывает, бьешься, перебираешь десятки вариантов огранки, а все мертво. А потом вдруг, в случайном блике видишь единственно верную грань.

Он слушал с жадностью неофита, словно я открывал ему секрет философского камня.

— Да… да, именно так! — в его глазах вспыхнул фанатичный огонек. — В случайном! В самом ничтожном, обыденном соре. Гармония прячется в самых неожиданных местах, нужно лишь настроить взор, чтобы ее разглядеть.

Мимо, толкаясь и горланя частушки, пронеслась ватага подвыпивших мастеровых. Один из них, здоровенный детина в расстегнутом полушубке, едва не снес хрупкого поэта плечом. Однако Ваня, безмолвным стражем стоявший за моей спиной, сделал едва заметное движение — полшага вперед, разворот корпуса. Этого хватило. Сработал инстинкт самосохранения: мужики шарахнулись от моего телохранителя, как от чумного столба, освобождая пространство.

А с другой стороны пьяный купец, буксируемый под руки дюжим приказчиком, снес лоток с пряниками. Деревянная конструкция рухнула под ноги, возвращая реальность с ее запахами, криками и матом.

— Боюсь, площадь — не лучшая аудитория для столь интересного разговора, — я повысил голос, перекрывая вопли пострадавшей торговки. — Наш диалог слишком ценен, чтобы разбавлять его базарной бранью. Василий Андреевич, почту за честь видеть вас в моей мастерской. Там, под защитой стен и хорошего чая, мы сможем продолжить без помех.

Лицо поэта просветлело, лишившись налета меланхолии.

— Непременно, Григорий Пантелеевич! Ваша мастерская, должно быть, алхимическая лаборатория, где рождаются чудеса. Когда мне будет дозволено нанести визит?

— Жду завтра, в полдень. Свет в это время падает идеально, увидите «кухню» без прикрас.

— В двенадцать, — Жуковский поклонился с изяществом, совершенно неуместным среди грязного снега и ошметков пряников. — Я буду точен.

Мы раскланялись. Поэт растворился в пестрой толпе, унося с собой свои рифмы, а я, развернувшись на каблуках, зашагал прочь от ярмарочного бедлама.

Обратный путь я проделал на автопилоте. Ваня бесшумной тенью скользил следом, пока я перемалывал в голове услышанное. Шум площади затих за спиной, уступив место мерному скрипу снега. Фразы Жуковского о «скрытой гармонии» и «высвобождении сути» крутились в мозгу, сцепляясь с моими собственными тупиковыми мыслями о заказе. Поэзия и ювелирное дело. Работа с нематериальным и работа с твердейшей материей. Но алгоритм один: не изобретать велосипед, а убрать все лишнее. Не строить, а обнажать.

Я остановился посреди мостовой, заставив Ваню экстренно тормозить, чтобы не сбить меня с ног.

В измученном бесплодными поисками мозгу, наконец-то сошлись мысли друг с другом.

Слова поэта стали ключом.

Малахитовая глыба в моем воображении перестала быть куском дорогой, капризной руды. Исчезла необходимость насиловать камень, пытаясь впихнуть его в прокрустово ложе шкатулки или вазы. Я перестал смотреть на камень и посмотрел в него.

Зеленый хаос мгновенно обрел структуру. Концентрические разводы, которые я считал дефектом узора, превратились в пенные гребни девятого вала. Темные, густые, бархатные прожилки стали бездной морской пучины, а тяжелые, почти черные слои — нависающим грозовым небом. Это была застывшая динамика. Шторм, пойманный в ловушку миллионы лет назад. Морская баталия, написанная самой геологией.

От меня не требовалось ничего изобретать. Моя задача сводилась к «микеланджеловскому» минимуму: взять резец и отсечь все, что не является морем.

Я взглянул на свои руки, обтянутые кожей перчаток. Я точно знал, что именно поставлю на стол перед императрицей.

Это будет окно в стихию. Иллюминатор в бурю.

Забыв про усталость, про пронизывающий мороз, я рванул вперед, задавая темп, который едва выдерживал мой телохранитель. Адреналин ударил в голову, как шампанское. Мне нужна была бумага. Немедленно. Нужно зафиксировать, зарисовать, схватить этот образ за хвост, пока он не растворился в бытовой суете, как та ускользающая рифма, о которой говорил поэт.

Глава 19

За окнами Зимнего дворца выл февральский ветер, бросая горсти снега в темные стекла. Но в кабинете императора, царила удушливая жара. Прислонившись к мраморному порталу камина, Михаил Михайлович Сперанский рассеянно поглаживал большим пальцем пуговицу на рукаве. Треск оплывающего воска в массивных бронзовых канделябрах казался пушечной канонадой, а сухой шелест страниц в руках Аракчеева резал слух.