Ювелиръ. 1809 (СИ) - Гросов Виктор

Алексей Андреевич, затянутый в мундир, сидел недвижимо, словно изваяние. Водянистые, лишенные выражения, глаза скользили по строкам доклада, изредка отрываясь, чтобы проследить за метаниями государя.

Александр мерил шагами кабинет. От заиндевевшего окна к заваленному картами столу и обратно, не останавливаясь ни на секунду. Скрип сапог по драгоценному наборному паркету задавал ритм этому тягостному ожиданию. Мечущаяся фигура монарха, его рваная и нервная моторика были красноречивыми: рискованная комбинация, разыгранная в последние месяцы, дала плоды. Наживка оказалась не просто проглочена, она вошла глубоко в нутро дворянской оппозиции.

— Продолжайте, Алексей Андреевич, — бросил Александр в пространство, не замедляя хода.

Аракчеев деликатно кашлянул в кулак.

— Третьего дня, на собрании у графа Ростопчина в Москве, состав был весьма представителен. Князь Голицын, генерал-аншеф Архаров, кое-кто из молодых Нарышкиных… — монотонный голос перечислял фамилии, от которых в иных кабинетах Тайной канцелярии перекрестились бы. — Предметом обсуждения, как водится, стала пагубность Тильзитского мира. Граф Федор Васильевич блистал красноречием. Вашу августейшую матушку изволил именовать «старой немкой, пекущейся о вюртембергской родне». Касательно же вашей персоны, государь…

Алексей Андреевич сделал паузу, будто осмеливаясь докладывать далее.

— Вас нарекли «слабым мечтателем, уступившим русскую честь и торговлю корсиканскому антихристу за лобзания и фальшивую дружбу».

Пальцы Сперанского крепче сжали пуговицу. Изумительная, дьявольская ирония. Аракчеев — символ палочной дисциплины, вечный пугало для либералов — сыграл свою роль безупречно. Московские фрондеры приняли его показное, грубое ворчание на «новые порядки» за чистую монету. В их глазах «гатчинский капрал» выглядел идеальным тараном, обиженным служакой, чью ярость можно направить против реформ. Ослепленные высокомерием, они с радостью открыли двери троянскому коню, не догадываясь, что каждое крамольное слово, произнесенное за вином, ложится строкой в этот самый доклад.

— Слова, Алексей Андреевич, — Александр замер у окна, вглядываясь в черноту ночи. — Яд московских сплетен мне известен. Оставьте риторику. Где суть?

— Суть, Ваше Величество, в том, что от злословия они перешли к прожектам, — тон Аракчеева стал более сухим. — Великая княжна Екатерина Павловна избрана ими знаменем. Обсуждается сценарий, при котором государь, изнуренный бременем власти, удаляется на покой. Ради спасения души и молитвенного подвига. За отсутствием же наследника мужского пола, кормило правления принимает регентский совет. Возглавляемый ее высочеством.

Шаги окончательно стихли. Император стоял спиной к присутствующим, и в темном отражении стекла Сперанский уловил, как окаменела линия монарших плеч. Завуалированный план переворота. И в центре заговора — Катишь. Любимая сестра, родная душа.

Резкий разворот Александра заставил пламя свечей метнуться в стороны. Желваки перекатывались под кожей, искажая привычно мягкое лицо. Перед ними сейчас стоял сын Павла Петровича, а не галантный дипломат, очаровавший Европу. В глазах плескался тот же опасный огонь.

— А матушка? — голос прозвучал едва слышно. — Вдовствующая императрица Мария Федоровна. Ей известно?

Аракчеев выдержал взгляд сюзерена, не моргнув.

— Смею полагать, известно, Ваше Величество. Прямых улик нет, однако препятствий планам она не чинит. Партия великой княжны служит для нее удобным рычагом. Союз с Францией для Марии Федоровны невыносим, и она дает понять: существуют иные мнения. И… кхм… более решительные наследники.

Александр молчал. Его взор, блуждая по золоченой лепнине потолка, был обращен внутрь, в темные лабиринты семейной истории. Там, в этих тенях, проступали лица. Лицо сестры, опьяненной жаждой власти. Лицо матери, ведущей собственную партию. В душном воздухе кабинета отчетливо запахло предательством — вечными спутниками русского трона.

Подойдя к массивному секретеру, Александр оперся ладонями о столешницу, словно ища в холодном красном дереве ту твердость, которой ему сейчас не доставало. Вспышка ярости угасла так же внезапно, как и родилась. Император медленно провел ладонью по лицу, стирая следы эмоций, и когда он вновь поднял взгляд, в нем плескалась мертвая вода зимней Невы.

— Этому должно положить конец, — голос монарха звучал почти безжизненно. — Покуда сестра моя играет в помещицы и собирает вокруг себя обиженных, она заноза в пальце. Но когда ее имя возносят как знамя заговора… это уже измена.

Александр перевел тяжелый взгляд на Сперанского.

— Я давно искал для нее партию. Достойную ее крови и смиряющую ее нрав. Строптивость Катишь, ее вечные отказы женихам всегда были нашей семейной мигренью. Ныне же это вопрос выживания трона. Ее необходимо выдать замуж. Немедленно. И удалить из Петербурга, лишив Ростопчина и его свору их «Жанны д’Арк». Михаил Михайлович, я жду ваших соображений. Список.

Не дожидаясь конца фразы, Сперанский уже скользнул к каминной полке. Пальцы легли на тисненую кожу папки. Нужные листы, заранее заложенные шелковой лентой, легли ему в руку сами собой. Он был готов к этому разговору еще неделю назад.

— Ваше Величество, круг претендентов узок, но выбор есть, — заявил он, чеканя слова. — Четыре фигуры. Каждая со своим весом.

Первый лист мягко лег на сукно перед императором.

— Принц Карл Баварский.

— Баварец? — Александр даже не удостоил бумагу взглядом, скривившись, точно от зубной боли. — Тот щенок, что, виляя хвостом, лижет сапоги Бонапарту? Увольте. Дальше.

Сперанский, ничуть не смутившись, ловким движением сменил лист.

— Эрцгерцог Фердинанд Австрийский. Ситуация зеркальная. Вена жаждет реванша, и брак с Великой княжной будет воспринят ими как сигнал трубы, призыв к новой коалиции. Мы рискуем быть втянутыми в войну раньше срока.

— В войну, к которой армия не готова, — подхватил Александр. — И в которую нас так настойчиво толкает матушка, желая насолить «корсиканцу». Исключено. Кто еще?

Третий лист.

— Принц Вильгельм Прусский. Брат короля. Однако Пруссия…

— … раздавлена и унижена, — жестко оборвал император. — Брак с Вильгельмом принесет нам только сочувственные вздохи европейских дворов. Мне не нужна жалость, Михаил Михайлович. Остался кто-то стоящий?

Сперанский вздохнул.

— Принц Георг Ольденбургский.

Брови Александра поползли вверх. На фоне блестящих австрийских эрцгерцогов и прусских принцев эта фигура выглядела блеклой тенью.

— Ольденбург? — переспросил он с нескрываемым скепсисом. — Герцогство размером с табакерку. Какая в нем польза для империи?

— Польза не в землях, государь, а в натуре принца, — мягко и вкрадчиво возразил Сперанский. — Во-первых, он ваш кузен, почти член семьи. Во-вторых, воспитан здесь, в России, предан вам лично и лишен европейских амбиций. Он не Наполеон и не Цезарь, но он честен, исполнителен и, главное, управляем.

Подавшись вперед, Михаил Михайлович понизил голос до доверительного шепота:

— И ключевой довод, Ваше Величество. Принц Георг с радостью останется жить в России. Мы даруем ему пост генерал-губернатора. Скажем, в Твери, Ярославле, Новгороде. Это позволит держать ее высочество под надежным и деликатным надзором. Она погрузится в устройство своего «малого двора», в губернские дела, получит иллюзию власти, которой так жаждет. Но при этом будет удалена от столичных интриг на безопасное расстояние. А рядом с ней, в одной спальне, будет находиться муж, каждый шаг и каждое письмо которого будут вам известны.

Александр молчал, обдумывая кандидатуру. Это была изящная политическая ссылка, замаскированная под семейное счастье. Тверь станет для Великой княжны золоченой клеткой. Жестоко и элегантно.

Император подошел к стене, где висел миниатюрный портрет сестры. С холста на него смотрела женщина редкой красоты, ума и пугающей энергии. Опасный соперник.

— Да, — медленно, словно пробуя решение на вкус, произнес он. — Это выход.