Ревизор: возвращение в СССР 50 (СИ) - Винтеркей Серж

Когда долетели до Тикси и начали садиться, Самедов думал, что он поседеет прямо там. Самолет мотало в воздухе, как детскую игрушку, которую трёхлетний пацан на верёвочке раскачивает, не стесняясь шваркать ею ещё и об стены комнаты.

Это был настоящий ужас. И приземлились жёстко, но потихоньку самолёт стал замедляться. Но всё равно Самедов не поверил в то, что они долетели благополучно, пока самолёт полностью не остановился.

Другие пассажиры тоже, видимо, не могли поверить, что остались живы. А потом как‑то одновременно все радостно взревели, повскакивали с мест, стали обниматься и брататься.

Самедов и сам кого‑то обнимал и целовал, не разбирая, в щёки или в губы.

Потом в аэропорту, когда багаж ждали, стали свидетелями ругани местного начальства с пилотом. Как они орали на пилота, что ни в коем случае нельзя было ему сюда лететь и садиться, что он чудом не разбился! А тот с бравым видом оправдывался:

— Не разбился же.

Наконец Самедов, получив свой багаж, добрался до своей бочки, ввалился внутрь. И первым делом, открыв чемодан, достал оттуда двух кур, которых жена в Москве сумела раздобыть и в уксусе замариновать в надежде, что он сможет их до Тикси в нормальном виде довезти. Куры в Тикси — невероятный деликатес, можно любое начальство на жареную курицу в гости звать — никто не откажется прийти.

За ту неделю, что курица лежала в Игарке на борту самолёта, он не волновался: температура на улице была минус тридцать, а иногда и минус сорок. Так что ничего там с ней не могло случиться?

Больше всего он переживал за те дни, что в Московском аэропорту провёл. И да, не зря он опасался: куры, когда он их достал, пахли тошнотворно. Есть их было никак нельзя.

Смотрел он печально на этих кур, понимая, что выкинуть их придётся, и расстраивался.

А тут вдруг какое‑то движение под кроватью началось. Под ней у Самедова был, когда он уезжал, установлен капкан на песца — единственное средство против местных крыс.

Местные крысы были не чета московским: они сами размером с песца были. Потому с ними только вот таким способом и пытались справиться.

Откинув одеяло, аккуратно заглянул под кровать. А там и в самом деле крыса попалась в капкан: хвост ей защемило. И недавно, видимо, потому что крыса была вполне жива и, судя по её злобному писку, была готова к сражению за свою жизнь.

Рашид не на шутку расстроился и разозлился. Это ж сколько его не было — почти полтора месяца! Почему эта крыса не могла попасть в капкан пару недель назад и давно уже сдохнуть от голода? Почему она только недавно сюда припёрлась, да ещё и хвостом в капкан попала?

Вздохнув, полез на полку, где у него топорик был — как раз на такой случай. Вооружившись им, вступил в схватку с огромной крысой. Та свою жизнь дёшево отдавать не собиралась: металась, уворачиваясь от топорика, и пыталась его укусить за руку.

Одолев всё же крысу, Самедов без сил опустился на свою койку, из‑под которой растекалась лужа крови. Ни сил у него больше не осталось, ни нервов…

Скинул чемодан на пол, подальше от лужи, да и лёг прямо в одежде и обуви на кровать. Только тогда напряжение начало его отпускать. Решил, что чёрт с ними — и с этой крысой, и с протухшими курами. Со всем этим потом будет разбираться. Сначала надо выспаться.

Москва, посольство ГДР

Идя в посольство к Бауму в назначенное ей время, Луиза с удивлением обнаружила, что как‑то особенно сильно уже и не переживает. Да, она с треском завалила данное ей от Штази поручение. Но, с другой стороны, а в чём конкретно она виновата?

Судя по поведению Ивлева, шанса на успех у неё с самого начала не было. Достаточно сравнить хотя бы те взгляды, которые на неё Ивлев кидал совершенно спокойно, насколько они отличаются от того взгляда, что она получила от этого впервые увиденного ею Артёма. Вот тот её буквально раздел глазами. То, чего Ивлев никогда не делал.

Она догадывалась по взгляду Ивлева, что тот прекрасно понимает, что перед ним красивая девушка. Но вот ничего липкого или похотливого, как во взгляде Артёма, она при этом никогда не ощущала. Ивлев признавал её красоту, но уж точно не раздевал её взглядом — словно смотрел в музее на красивую картину. Как будто смотреть можно, а трогать ни в коем случае нельзя.

Ну и что тогда переживать из‑за того, что ей дали задание, которое невозможно было выполнить?

Баум, когда она пришла к нему в кабинет, вроде как и улыбнулся ей, но очень сдержанно, словно испытывает к ней определённую неприязнь.

Но даже если и так, — подумала Луиза ожесточённо, — то пусть его уж. Что я могу с этим поделать? Абсолютно ничего.

— Ну что, Луиза? — спросил её куратор. — Есть ли какие-то уже успехи по делу Ивлева, учитывая, как все это дело у нас с тобой затянулось?

— К сожалению, успехов нет и не предвидится. — Спокойно улыбнувшись, ответила ему она: — Дело в том, что Ивлев — однолюб. Он не собирается завязывать какие‑то интрижки на стороне, и это совершенно однозначно.

— С чего вдруг ты это себе вообразила? — снисходительно улыбнувшись, спросил её Баум. Мол, приходится тут с идеалистками иметь дело, которые что‑то себе по неопытности воображают…

— Ну, я не вообразила, собственно говоря, — сказала Луиза. — На прошлой неделе он мне совершенно прямым текстом сказал, что не будет со мной никак общаться, потому что жена ревнует его к молодым, красивым, незамужним девушкам.

Задумчиво хмыкнув, Баум сказал:

— А не могло ли это быть элементом заигрывания с тобой?

— Если это было заигрыванием, то чрезвычайно странным. Я же к нему в постель в этот момент не просилась. Я всего лишь просила его взглянуть на статью для газеты, которая якобы нуждается в редакторской правке. Ответ от него получила вот именно такой, совершенно бескомпромиссный. Так что, с моей точки зрения, соблазнить его можно, только если ему руки связать и ноги, чтобы он никуда деться от меня не мог. Но тут, уж извините, я ничем таким заниматься не собираюсь.

Прервались на минутку, потому что секретарша Баума принесла им по кружке чая.

Баум кинул два куска сахара и, помешивая его ложкой, сказал:

— Так что, получается, Луиза, ты признаёшь, что провалила это задание целиком и полностью?

— Да, признаю, — сама радуясь тому, как хладнокровно это прозвучало, сказала Луиза. — Но уверена, что вовсе не по моей вине. Просто вы отправили меня к человеку, который вовсе не собирается заводить каких‑то интрижек. Был бы на его месте кто‑то другой, наподобие его друга, с которым я его в последний раз видела, так у меня были бы все шансы.

— Что за друг? — ожидаемо заинтересовался Баум, как Луиза и рассчитывала. Надо же было перевести разговор с этих обвинений в её адрес на что‑нибудь другое, более конструктивное.

— Да это какой‑то большой комсомольский начальник. Вот его визитка, — протянула полученный от Артёма кусок картона Луиза Бауму.

— Артём Кожемякин, член Бюро ЦК комсомола, — прочитал Баум. — А вот это действительно звучит очень интересно. Так с чего ты вдруг взяла, что с ним у тебя были бы шансы?

— Потому что он меня взглядом раздевал. Ивлев только на жену смотрит взволнованным взглядом, а на всех остальных девушек, какими бы они ни были красивыми, смотрит совершенно равнодушно. А этот… Такое впечатление, дай ему волю, уже бросился бы с меня одежду срывать.

— Ну что же, Луиза, — оживился Баум. — Задание по Ивлеву я пока с тебя официально снять не могу. Мне надо ещё с центром по этому поводу посоветоваться. Ну, давай, покажи тогда, на что ты способна на другом мужчине. Попробуй влюбить в себя этого Артёма Кожемякина. Твои аргументы я в центр по Ивлеву перескажу, но гораздо лучше будет, сама понимаешь, если ты вместо Ивлева кого‑то равноценного для центра приведешь, от кого не менее потенциально ценная информация может поступать. Ты согласна со мной?

— Да, камрад Баум, вполне согласна, — хладнокровно кивнула Луиза.

Идя к Бауму, она думала и о таком варианте, что откажется от дальнейшего сотрудничества со Штази. В конце концов, она же не рабыня и сама добровольно на это дело подписалась. Но думала она об этом недолго.