Ювелиръ. 1809. Наставник (СИ) - Гросов Виктор

— Навалили две тысячи пудов, — продолжал Кулибин, понизив голос до шепота, перекрывшего кабацкий гул. — Балки трещат. И знаешь, что я учудил, Григорий?

Взгляд механика, на секунду лишившийся старческой мути, блеснул сталью.

— Я под мост встал. В самую середину пролета.

Гвалт в «Фартине» разом стих.

— Стою. Над головой гора кирпича, смерть верная. Немцы крестятся, орут: «Вылезай, безумец!». А я думаю: эх, если рухнет, то хоть сразу, чтоб сраму не видеть! Стою, молюсь, а сам в уме эпюры напряжений считаю. Считаю и молюсь.

Он с шумом выдохнул.

— И она выдержала. Три тысячи пудов навалили! А она даже не шелохнулась больше. Вылез я, весь в пыли, гляжу на академиков — а они молчат. Победа.

Старик замолчал, разглядывая свои узловатые, мозолистые руки, с въевшейся металлической пылью.

Ирония судьбы: два старика в грязном кабаке. Один — в своем времени, другой — хроноэмигрант в юной оболочке. И этот «настоящий» старик только что преподал мне мастер-класс. Он не ныл под прессом всего ученого света. Он просто встал под груз.

— Ну ты и черт, Иван Петрович, — выдохнул я, чувствуя, как губы растягиваются в улыбке. — Под мост… Это ж надо додуматься!

— А то! — Кулибин самодовольно огладил усы. — Нас гнут, а мы пружиним.

Взгляд зацепился за стакан с мутной сивухой.

— За мосты, Иван Петрович. За те, что мы строим, и за то, чтобы хребет не треснул.

Жидкость обожгла горло, но эффект оказался целебным. Апатия сгорела. Я вспомнил, кто я есть.

Отставив пустую тару, я поднялся и сжал набалдашник трости.

— Посидели, и будет. Пора и честь знать. У нас дел по горло, Иван Петрович. Твоя самокатка сама себя не соберет. А мне нужно… кое-что проверить.

В глазах Кулибина мелькнуло одобрение. Он понял, что испуганный мальчишка исчез. Вернулся мастер.

— Вот это дело, — крякнул он. — А то развел тут…

Солнечная набережная и свежий ветер с Невы отрезвили. Взгляд на карманные часы подтвердил: время есть.

— Иван Петрович, — я обернулся к механику. — А у меня образовалось еще одно дело. Личное.

— Дело? — хитрый прищур вернулся на его лицо. — Ну-ну. Дело молодое.

Я усмехнулся. Мы пожали руки.

— Вань, — бросил я телохранителю, шагая в сторону наемных экипажей. — К дому Элен.

Глава 19

Просыпаться у Элен — это как сбегать в иное измерение, прочь от всех забот. Сквозь портьеры пробивалось солнце, расчерчивая пол золотой геометрией. Вместо привычной мне окалины здесь царили свежие ирисы и тонкий, дразнящий шлейф ее духов.

Элен спала, разметав по подушке темные волосы. Глядя на спокойное лицо и легкую улыбку на губах, я ловил себя на странной нежности. Среди безумия этого века, где каждый второй прячет за пазухой стилет, а каждый первый грезит эполетами, она оставалась моим единственным якорем.

Выскользнув из-под одеяла и стараясь не потревожить сон хозяйки, я приблизился к окну. За отодвинутой шторой открылась набережная: угрюмая Нева, грохот ранних подвод по булыжнику. С виду — рядовое петербургское утро. Правда воздух вибрировал, будто был натянут. Кожа зудела от напряжения, какое бывает перед грозовым разрядом.

— Уже уходишь?

Тихий голос за спиной заставил обернуться. Элен сидела в постели, кутаясь в шелковый халат. Сна в ее глазах не осталось.

— Дела не ждут, — я вернулся к кровати, присев на край. — Усадьба, заказы… Сама знаешь.

Она кивнула, хотя мысли ее явно текли по другому руслу.

— Знаю. Весь город только и говорит о твоей усадьбе…

— Вот как? И каков вердикт?

— Противоречивый. — Она убрала непослушную прядь со лба. — В салонах шепчутся о мести конкурентов, не простивших тебе успеха. Трактирные завсегдатаи убеждены, что ты прячешь в подвалах золото английской короны, и разбойники приходили за своей долей. Людская молва всегда ищет простые уравнения.

Лицо ее стало серьезным. Томная красавица превратилась в женщину, державшую в тонких пальцах нити множества петербургских интриг.

— Тем не менее, есть и другие голоса, милый. Звучат они тише, зато весомее.

Элен подалась вперед, переходя на шепот:

— Мои… осведомители. Девушки, которых высший свет принимает в альковах, умеют слушать, когда мужчины полагают себя в полной безопасности. И эти девушки напуганы.

— Причина?

— Перемены в покровителях. Генералы, важные чиновники, прежде сорившие деньгами и бахвалившиеся победами, вдруг притихли. Появляются редко, пьют молча, вздрагивают от каждого стука. Один из них, полковник из штаба, вчера обронил: «Скоро здесь станет жарко. Слишком многие заигрались».

Даже так? Сперанский затягивает удавку?

— Они боятся, — Элен смотрела на меня наклонив набок голову. — Ждут развязки, большой крови. Город пропитался тревогой, и все нити ведут к тебе.

— Ко мне? — усмешка вышла кривой. — Я всего лишь ювелир.

— Оставь этот тон, — ее ладонь накрыла мою. — Ты давно вышел за рамки ремесла. Влез в игру, где ставят на головы. Ты перешел дорогу кому-то, обладающему реальной властью.

Отрицать очевидное было глупо. Попытки играть в прогрессора, спасать казну и наставлять царей подвели меня к самому краю пропасти. Снизу уже тянуло гарью пожарищ.

— Возможно, ты права, — тихо признал я.

Элен сжала мою руку сильнее:

— Будь осторожен. Не лезь на рожон. У тебя есть Толстой, есть Воронцов. Пусть воюют они. Твоя задача — создавать, а не ловить пули грудью.

— Иногда, чтобы создавать, нужно сначала пережить атаку, — хмыкнул я, поднимаясь.

Пуговицы я застегивал механически, на автомате. Утренняя нега испарилась. Элен проводила до дверей. Никаких поцелуев на прощание — только щека, на миг прижатая к моему плечу.

— Возвращайся, — шепнула она. — Живым.

На набережной меня встретили крики чаек. У подъезда уже дежурила карета. Заметив меня, Иван спрыгнул с козел.

— Домой, Ваня, — бросил я, ныряя в салон. — В усадьбу.

Под грохот колес мимо проплывали дворцы, гранитные парапеты и шпили соборов. Великолепный город, умеющий виртуозно хоронить и тайны, и героев.

Предупреждение Элен маячило на грани сознания. Они чего-то ждут. Выходит, передышка окончена. Враг перегруппировался. На этот раз обойдется без грубых ночных налетов и удар будет более подлым и рассчитанным.

Подъезжая к поместью, я сразу направился в складское помещение, которое отвел под выполнение церковного заказа. Гул плавильных печей и запах каленого железа ударили в лицо, стоило отворить дверь. Подмастерья уже заняли свои места, готовили черновую работу в ожидании своих учителей, которые еще не прибыли с «Саламандры». Все же ювелирный дом все равно требовал от мастеров уделять ему внимание.

Долой сюртук, рукава — вверх, поверх жилета — грубый кожаный фартук. Здесь титул Поставщика Двора не стоил и ломаного гроша.

— Прошка, воды! — крикнул я, занимая позицию у шлифовального станка. — И песка, самого мелкого. Будем резать свет.

Мальчишка среагировал мгновенно, подтащив ведро и мешочек с тончайшим абразивом. В глазах — сосредоточенность.

На верстаке дожидалась заготовка — пока еще мутная шайба чистейшего богемского стекла. Ей предстояло перерождение в линзу Френеля. Звучит как магия, но на деле — обычная геометрия: нарезать стекло, как слоеный пирог, превратив массивную линзу в изящную пластину с концентрическими кольцами. Каждое кольцо — призма, ловушка для света, собирающая его в единый кулак.

Раскрученный маховик погнал чугунный диск с низким, утробным гудением. Стоило прижать заготовку к кругу, как стекло зашлось тонким, жалобным визгом, а на фартук брызнула грязно-серая жижа.

— Держи ровнее! — учил я Прошку. — Не вали кучей, растирай!

У каждого кольца свой угол атаки. Ошибка на долю миллиметра — и вместо прожектора получим мутный ночник. Пальцы считывали малейшую вибрацию материала, словно иглу проигрывателя. Пот ел глаза, но отвлекаться было нельзя, да и Прошка старался вовсю: сыпал песок тонкой, равномерной струйкой, закусив губу от усердия. Детские руки уже наливались уверенностью мастера.