Есаул (СИ) - Тарасов Ник

«Беги, сука, беги!» — всплыло откуда-то из самого дна памяти, с характерной интонацией. Хммм… Откуда это? А, ну да, точно. Легендарное «Очень страшное кино». Я даже почти улыбнулся — вот ведь, казалось бы, стою в семнадцатом веке, жду пока дьяк дочитает мою грамоту, а мозг всё равно достаёт какую-то нелепицу из закромов прошлого будущего. Интересно, шестую часть они вообще собираются снимать? Или так и бросили на пятой? Да уж… Я бы, честно говоря, с куда большим удовольствием сидел сейчас в тёмном зале кинотеатра IMAX с попкорном и ржал до колик от приключений Синди, чем обивал пороги московских приказов из-за пороха…

Наконец Ларион Афанасьевич закончил и отложил свиток.

— Прочитал, служивый. Складно пишешь.

Он положил ладонь на мой свиток, который лежал перед ним.

— Только вот что я тебе скажу, Семён. Бумага твоя — это хорошо. Выгода казны, защита торговли — всё верно. Но указ есть указ. Порох — припас боевой, подотчётный.

Я набрал в грудь спёртый воздух кабинета. Сейчас или никогда.

— Ларион Афанасьевич, — начал я, стараясь говорить спокойно, но весомо. — Дозвольте слово молвить. Не как просителю, а как человеку, болеющему за государево дело.

Дьяк кивнул, разрешая. Подьячий в углу перестал скрипеть пером и замер.

— Верно ли я понимаю, Ларион Афанасьевич, что рубежи наши южные должны быть крепки, дабы супостат не повадился на Русь ходить? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

— Верно, — буркнул дьяк. — Для того остроги и ставят.

— А верно ли, что острог без пороха и свинца — это не крепость, а так, забор деревянный, который любой татарин с факелом спалит за час?

Ларион Афанасьевич поморщился, покрутил в пальцах перо.

— Верно. Без огненного боя нынче не повоюешь.

— И верно ли, — я сделал шаг вперёд, чуть понизив голос, — что если Тихоновский падёт, то казна потеряет куда больше на восстановлении разорённых деревень и выкупе полоняников, нежели потратит сейчас на пару бочек зелья?

Дьяк вздохнул. Он был тёртый калач, этот Ларион. Он видел мою игру. Видел, как я загоняю его в угол его же собственной логикой. Эти «да» были для него как ступеньки, по которым он спускался в подвал неизбежного решения. Ответить «нет» значило признать себя дураком или вредителем.

— Разумно говоришь, есаул, — прокряхтел он, наконец. — Доводы твои крепкие, как дуб.

Он снял очки, дыхнул на них и протёр полой кафтана.

— Только вот какая закавыка. Порох из казённых запасов отпускать — на то указ особый надобен. Боярский. Я тут человек маленький, хоть и при должности. Моё дело — роспись составить, а подпись ставить — боярину.

Я почувствовал, как внутри всё обрывается. Опять стена. Опять «боярин». Засекин, будь он неладен, нашёптывает кому надо, чтобы эту подпись не ставили.

Но я не для того мёрз в степи и кормил клопов в постоялых дворах, чтобы сейчас сдаться.

— Ларион Афанасьевич, — сказал я, меняя тон. Теперь я говорил не как воин, а как купец на ярмарке. — А что, если мы не будем просить всё и сразу?

Дьяк насторожился. В его глазах мелькнул интерес.

— Это как же?

— Зелье огненное — товар дорогой, казенный, понимаю. Но у нас в остроге тоже кое-какая мошна имеется. Мы люди не гордые. Что, если мы часть пороха… скажем, половину от просимого… купим за свой счёт? А вы нам выделите вторую половину? И свинца с селитрой в придачу, как вспоможение? С пушками и ядрами позже разберёмся.

Я видел, как в голове дьяка защёлкали счёты. Он привык к наглым казакам, которые требуют: «Дай, царь-батюшка, нам всё должны!». А тут стоит перед ним есаул и предлагает сделку. Разделить расходы. Сэкономить казну.

Это был ход конём. Я знал, что денег у нас — кот наплакал. На половину пороха точно не хватит. Но у меня был план «Б». Торжище. Ярмарка в Тихоновском. Если привезти хоть что-то для начала, мы раскрутимся. Главное — получить бумагу.

— Половину пороха, говоришь… — протянул Ларион Афанасьевич, побарабанив пальцами по столу. — И свинца…

— И селитры, — уверенно добавил я с гордо поднятой головой.

Он посмотрел на меня уже без той казённой тоски. Во взгляде появилось уважение. Как к равному игроку.

— Хитёр ты, есаул. Ох, хитёр. Но дело предлагаешь. Если так повернуть, то и боярину легче подписать будет. Экономия казны — это резон весомый.

Он макнул перо в чернильницу.

— Добро. Пиши, Феофан, — бросил он подьячему в углу. — Выписку на малый наряд. Зелья — сорок пудов из казны, остальное — своим коштом. Свинца — тридцать пудов. Селитры — двадцать пять.

Подьячий заскрипел пером с удвоенной скоростью.

— Я бумагу подготовлю, — сказал дьяк, возвращаясь ко мне. — Подам боярину на подпись сегодня же, к вечерне.

— Благодарствую, Ларион Афанасьевич, — я поклонился искренне. — Вы настоящий государственный муж. Мудро судите.

— Иди уже, — буркнул он, но я заметил, как дрогнули уголки его губ в усмешке. — Не сглазь. Боярин ещё не подписал.

Мы вышли из приказа. Морозный воздух показался мне сладким, как мёд.

— Ну, что, батя? — Бугай, который всё это время стоял у двери, изображая немую угрозу, выдохнул облако пара. — Взяли?

— Зацепили, Бугай. Крепко зацепили.

Лёд тронулся. Мы не получили золотые горы, но мы вырвали кусок. Тридцать пудов свинца — это много пуль. Небогато на наше количество людей, но как примерная половина нормы — неплохо. Сорок пудов пороха — это запас на несколько месяцев умеренных боевых действий в остроге и за его пределами. Не жирно, но воевать можно. Плюс селитра — двадцать пять пудов сырья для самодельного пороха. А остальное… остальное добудем. Надо только ещё разобраться, что делать с пушками и ядрами.

Но расслабляться было рано. Бумага без подписи боярина — это просто тряпка для вытирания зада. И я знал, что Засекин не дремлет. Как только он узнает о решении дьяка, он попытается перехватить инициативу.

Нужно было действовать на опережение.

— Бугай, — сказал я, оглядываясь по сторонам. — Ноги в руки и бегом к Голицыну.

— Опять? — удивился десятник.

— Опять. Передашь ему записку. Слово в слово, как я скажу, запоминай. Писать тут не на чем, да и некогда. Скажешь так, без чинов, но с почтением: «Лёд тронулся. Дьяк бумагу готовит на малый наряд. Сегодня к вечеру понесёт на подпись. Засекин может помешать. Нужна ваша сильная рука, чтобы перо боярина не дрогнуло».

Бугай наморщил лоб, шевеля губами, повторяя.

— Лёд тронулся… Дьяк готовит… Засекин помешает… Понял, батя.

— Беги. И смотри, чтоб никто тебя не перехватил.

Гигант кивнул и рванул с места так, что снег полетел из-под сапог. Я смотрел ему вслед и молился всем богам, которых знал, и старым, и новым.

Вечером я сидел во флигеле, уставившись в раскрытую пасть печи. Заслонка была отодвинута, я видел, как пламя жадно облизывало поленья, то вспыхивая ярче, то оседая в густые красные угли. Время тянулось вязко, будто густой дёготь. Минуты расползались, не складываясь в часы. Я невольно вслушивался в каждый звук: хруст под окнами, скрип ставни, далёкий лай. Любой шорох заставлял вздрагивать и вскидывать голову.

Подпишет? Не подпишет? От короткого движения пера одного человека зависело слишком многое. Я снова и снова прокручивал разговор с дьяком, вспоминая каждое слово и паузу, пытаясь понять, где надавил убедительно, а где уступил лишнего. Огонь потрескивал, и вместе с ним трещало моё терпение.

Ответ пришёл утром следующего дня. Снова гонец от Голицына, на этот раз пеший, неприметный. Он пришёл к нам на территорию и сунул мне в руку сложенный клочок бумаги, а затем растворился так же внезапно, как и появился.

Я развернул записку. Почерк был знакомый, размашистый, властный.

«Принято к сведению. Продолжай. О Засекине позабочусь. Боярин подпишет».

Я выдохнул так, что пламя свечи на столе заметалось.

— Бугай! — крикнул я. — Тащи сбитень! И сала побольше!

— Чего, батя? Празднуем? — высунулся он из другой комнаты.