Жила опустил взгляд на секунду, потом снова поднял на меня.
— Что тебе надо? — спросил он.
— Чтобы ты теперь поработал правильно.
Жила молчал. Ждал продолжения. И это тоже уже было хорошо. Минуту назад он хотел продавить себе выход физически, теперь стоял и слушал, какую работу ему назначат. Значит, дошло, во что вляпался.
— Слушай внимательно…
И я начал говорить Жиле расклад. То, что от него требовалось сейчас.
— А если спросят, почему не сейчас? — нахмурился он.
— Скажешь, менты упали на хвост, надо засухариться некоторое время.
Жиле это не понравилось. Видно было сразу. Ему вообще не нравилось всё, что переводило его из «хитрого промежуточного хозяина темы» в простую рабочую деталь. Но другой версии у него уже не было. Я видел по глазам, как он перебирал ходы и натыкался на одно и то же: если сейчас молчать — он сам себе могилу выроет. Если сдать всё как есть — тоже. А вот если сыграть правильно — у него ещё оставался шанс выкрутиться.
— И что я с этого имею? — всё же спросил он.
Я пожал плечом.
— Шанс взять ноги в руки и свалить с рынка, когда всё закончится.
Шкет хмыкнул уже открыто. Жила зло глянул в его сторону, но промолчал.
— А если я тебя просто сейчас пошлю? — сказал он.
— Тогда, — ответил я, — я отпущу тебя отсюда. А дальше сам думай, кому первому это дойдёт и в каком виде. Мне торопиться уже некуда. Это тебе надо бежать вприпрыжку. Так что можешь идти, я тебя не держу.
Жила не был дураком и понял мою математику. Он провёл ладонью по лицу, стирая цементную пыль, поморщился и спросил:
— Что передать дословно?
Я проговорил медленно, чтобы вбилось.
— По линии Шмеля и детдомовских есть живой ход. Тема горячая. Решать надо лично или через доверенного старшего. Встреча — завтра, по маляве я обозначу конкретную точку за час до встречи.
Жила ещё секунду помолчал, потом кивнул уже всерьёз.
— Ладно.
— Не «ладно», — сказал я. — Повтори.
Он скрипнул зубами, но повторил почти слово в слово. Я слушал внимательно. Важно было услышать, начнёт ли он крутить расклад под себя. Не начал. Значит, понял цену ошибки.
— Хорошо, — сказал я. — Если полезешь умничать, разговора уже не будет.
Он посмотрел на меня тяжело.
Я кивнул на выход.
— Всё. Иди.
— А если до завтра всё поплывёт? — спросил он.
— Тогда ты первый это почувствуешь.
Он ничего не сказал и пошёл к выходу.
Шаги Жилы затихли в пустой бетонной коробке. Я не двинулся с места, пока не перестал слышать его совсем. Только после этого выдохнул и повернул голову к Шкету.
— Снаружи?
Шкет уже стоял у проёма и слушал улицу.
— Чисто пока. Никто за ним не ломится.
Я кивнул и только тогда перевёл взгляд на Очкарика. Тот сидел у стены, пыльный, злой, со сбитой скулой. Очкарик провёл ладонью по лицу, посмотрел на кровь на пальцах и криво усмехнулся.
— Вот же сука.
— Уже дошло, чем пахнет малява? — спросил я.
Он сплюнул пыль и кивнул.
— Дошло.
Близнец всё ещё стоял у двери, как прибитый. Он переводил взгляд с меня на выход и обратно, будто всё ещё ждал, что Жила сейчас вернётся с половиной рынка.
— Не вернётся, — сказал я ему.
— Откуда знаешь? — спросил он.
— Потому что сейчас он не мстить побежал, а свою жопу спасать.
Шкет обернулся от проёма.
— А если всё-таки сдаст?
— Не сейчас, — ответил я. — Сейчас ему выгоднее тащить тему наверх как свою, чем орать, что его тут мордой в пыль посадили.
Я подошёл к проёму, быстро глянул на рынок и обратно. Возвращаться гуртом было нельзя. После такого разговора куча пацанов из детдома за недостроем — это маяк для любого лишнего глаза.
— Слушаем сюда, — сказал я. — Уходим по одному. Шкет — первым. Кругом через мясной ряд и обратно к забору. Если увидишь хвост — режешь через ларьки и сразу в детдом.
— Понял, — кивнул он.
— Очкарик — через пару минут. Идёшь спокойно. Думай башкой и не мельтеши.
Очкарик кивнул. После проёма ему, похоже, и самому стало ясно, что второй ошибки ему тут никто не простит.
Я повернулся к близнецу.
— Ты со мной. И ещё, — сказал я всем сразу. — Нитку не светим. Ни про Самата, ни про Жилу, ни про этот недострой.
Снаружи всё так же шумел рынок — тележки, мат, мясной дух, торговля, дешёвые сигареты, утро девяносто третьего. Главное было уже сделано: Жила ушёл носителем моей воли наверх. И теперь вся цена этой победы держалась на одном — чтобы до завтра не всплыло ничего лишнего.
Шкет ушёл первым. Быстро, как и должен был. Очкарик остался ждать своего выхода, вжавшись плечом в бетон.
— В следующий раз я сначала подумаю, прежде чем в нитки играть.
— Нет, — сказал я. — В следующий раз ты сначала спросишь.
Я ещё раз посмотрел в проём. Канал к Самату мы открыли. Да, на опасном авансе, где всё держалось на Жилиной шее, моей скорости и том, что до завтра не всплывёт ни Шмель, ни склад, ни сама эта нитка.
Но других дверей в девяностые почти не бывало. Нормальные двери вообще редко открывались без того, чтобы кто-то не держал палец в щели, рискуя остаться без него. Сегодня этим пальцем был Жила. Завтра в дверь должен был заходить уже я.
Глава 21
Утро в спальне началось весьма необычно для детдома. Я не стал ничего проговаривать. Слова в таких местах слишком быстро становятся воздухом, а воздух здесь и без того был тяжёлый — спёртый, с запахом вонючих носков.
Я сразу пошёл по проходу. После ночи все и так были на нерве. Кто-то ещё валялся, кто-то только оторвал голову от подушки, а кто-то делал вид, что спит, хотя уже всё слышал.
Вот и хорошо. Значит, посмотрят на то, что я сейчас сделаю.
Я остановился у первой койки, взялся за спинку и резко потянул её в сторону. Железо скрипнуло на весь проход, ножки процарапали пол, и несколько голов сразу дёрнулись в мою сторону. Младших я сдвигал ближе к своим и к проходу. Бывших рашпилевских, наоборот, разводил вразбивку, чтобы не лежали кучей, не шептались в темноте, собирая обратно старый расклад.
— Поднимайся, — сказал я одному из старших, который лежал и смотрел на меня с ленивым хамством, явно надеясь переждать новый порядок на старом матрасе.
Он не двинулся. Только буркнул в подушку:
— А чё началось-то…
Я не стал повторять. Просто взялся за край матраса и сдёрнул его вниз. Тот глухо хлопнул о пол, пацан чертыхнулся и сел, уже совсем с другим лицом.
— Встал, говорю.
После этого дело пошло быстрее. Койки заскрипели одна за другой, металл зазвенел. Я шёл по спальне и ставил всех так, как надо было мне. Копыто расположил ближе к двери. Он здоровый, тяжёлый, упрямый, а значит, на входе от него больше пользы, чем в глубине, где он только будет мешать и бурчать. Шкета поставил ближе к окну. У него глаза и уши работали лучше, чем у половины старших вместе взятых. Очкарика расположил так, чтобы видел весь проход.
— Копыто, сюда, — сказал я, двинув ногой его койку ближе к двери. — Ты будешь на входе.
— Ага, ещё табличку мне повесь, — проворчал он, но матрас подхватил.
— Повешу, если читать научишься.
Кто-то хмыкнул. Копыто криво усмехнулся, но спорить не стал.
— Шкет, ты к окну, — бросил я.
— Нормально, — ответил он сразу и уже сам потащил свою койку на новое место.
— Очкарик, сюда.
Он только быстро кивнул и сразу начал перетаскивать своё барахло. После недостроя и Жилы он, похоже, наконец усвоил урок.
Игорь поначалу стоял у стены и молча смотрел, как я ломаю старую геометрию спальни. Потом взялся за одну из коек сам и помог, и это было правильно.
— Эту туда, — сказал я, кивнув на место у прохода.
— Вижу, — ответил Игорь и сдвинул койку.
Железо царапало пол, проход менялся на глазах.
Когда основное уже сдвинулось, я встал посреди спальни и сказал так, чтобы услышали все:
— Теперь спим так.
Каждый и так понял, что «по-старому» больше не будет. Копыто, волоча свою койку в новый угол, буркнул:
