Отто фон Бисмарк тяжело вздохнул и поглядел на портрет кайзера с нескрываемым презрением.
— Доиграется он. Допрыгается.
— Ты же сам сказал, что русским нужны проливы. Мы не можем осторожно начать прощупывать почву для сближения?
— Союз с Францией России намного выгоднее. К тому же мы связаны обязательствами с Австро-Венгрией.
— На ближайшие пять лет.
— Кайзер грезит совершенно нереальным союзом с Англией. Императорская же чета в России на дух не выносит Германии. И многие великие князья тоже, к слову. Горшков, между нами, разбито столько, что за пять лет это все не исправить, даже если захотеть, а этого никто не хочет.
— Может, стоит тебе съездить в Россию и поговорить с этим молодым чертенком? Как частное лицо.
— Да-да, частное лицо, — хохотнул старый железный канцлер. — Ты сам-то веришь, что в это хоть кто-то поверит?
[1] Здесь идет отсылка к басне Эзопа о лягушке и скорпионе. Немного превратно, намекая на потенциальное взаимное уничтожение двух антагонистичных сил.
Часть 3
Глава 2
12 октября 1892 года. Гатчина
— Тревожно, — тихо я сказал Ермолаю, когда ехали в пролетке от железнодорожной станции.
Всю дорогу молчал, а тут — выдал.
— В городе все гудит и жужжит, — медленно произнес он. — Вы словно осиное гнездо замазали воском и обоссали.
— Поэтично, — хмыкнул я.
— Простите, — наигранно потупился Ермолай.
— Да брось. — махнул я рукой. — Была бы моя воля, я бы это осиное гнездо вообще облил керосином и спалил ко всем чертям.
— А тревожно чего?
— Не знаю. — пожал я плечами. — Отец вряд ли что-то реальное может мне сделать. Максимум наорет и запретит больше устраивать фортели.
— А чего тревожиться-то?
— И то верно, — кивнул я, откинувшись на спинку и замолчав.
— А сослать вас он не может? — спросил Прохор.
Он и Ермолаем сегодня ехали со мной, остальные во второй пролетке.
— В этом вся прелесть. — улыбнулся я. — Не сможет. Не решится. Ники может в любой момент заболеть и преставиться. Сами знаете — дело это нехитрое. Со всяким может случиться. А Миша… это Миша.
— Сопля, — грустно сказал Ермолай, который уже с ним познакомиться.
— При людях такое только не говорите. — фыркнул я. — Но да. Печально все это, конечно.
У самого дворца заморосил дождик.
Мерзкий.
Осень я не любил. Не жарко, да. Но уж очень сыро и мерзко. А в эти годы сырость шла рука об руку с болезнями. Что тут, в Ингерманландии, что на экваторе. По-разному, но легче от этого не становилось.
Я вошел внутрь.
И пошел по коридорам, словно Штирлиц в знаменитой интерлюдии из того сериала, чему очень способствовала сама планировка Гатчинского дворца. Разве что часовых было очень мало. Их считай, что и не было. Только немного слуг.
Глядя на это, я лишь покачал головой. Подумай кто устроить дворцовый переворот — хватило бы взвода. Меньше — отделения. Хотя и его избыток. В одно лицо более-менее подготовленный человек мог войти в императорский дворец и уйти, оставив лишь трупы.
Мрачно.
Глупо.
Смешно.
И отрадно, ибо в революционеры покамест шли лишь наивные идиоты.
Отец меня принимал в своем круглом кабинете, что располагался на углу. Достаточно просторный, но небольшой.
Я зашел.
Чинно.
Лейтенантский мундир застегнут на все пуговицы. Ни пылинки. Я привез с собой в чехле сменный, специально и переодел, чтобы с дороги выглядеть как можно более эффектно.
Сапоги тоже сменил.
Так что сиял я словно начищенный золотой.
— Вот, — махнул император брату, — Учись! Ты сколько мне ныл, что дороги пыльные? А сынок только из коляски и хоть на бал!
Алексей Александрович покривился, но промолчал. Я же не удержался от шпильки и скороговоркой спросил:
— Нас ожидает ночь и бал?
Отец хлопнул глазами.
Дядя Леша удивленно выгнул бровь.
Владимир Александрович поплотнее сжал губы, чтобы не засмеяться.
Лишь мама с абсолютно невозмутимым видом ответила:
— Увы, сынок, твой отец не любит балы и вальсирующие пары.
— Жаль. А может, и к лучшему. Сапоги жмут. В портянках же танцевать моветон.
Владимир Александрович все ж чуть хохотнул. Видимо, представил.
— Сынок, я пригласил тебя не шутки шутить. — нахмурился император, крепко сбитый с мысли.
Он готовился.
Он, видимо, даже проговаривался что-то заранее.
А тут я пришел и сломал ему весь сценарий.
— Так точно, отец, — максимально звонко произнес я и щелкнул каблуками. А потом раскрыл папку, с которой вошел, тяжелую такую, обитую кожей, и произнес, — как мне сказали, ты хотел поговорить про пенсионную реформу.
— Что? — переспросил Александр Александрович, хлопнув глазами.
— Пенсионную реформу. — повторил я и начал зачитывать ее проект.
Спокойно.
С выражением.
Начав с того самого места, что это еще один отличный способ пополнить казну…
— В Германии с прошлого года уже действует такая схема. Называется Gesetz betreffend die Invaliditäts und Altersversicherung. Выход на пенсию предусмотрен с семидесяти лет при условии, что человек не менее тридцати лет платил взносы. По моим подсчетам поначалу получится собирать ежегодно от пяти до тридцати миллионов рублей. И никаких выплат в ближайшие тридцать лет будет не нужно. А потом новые платежи будут покрывать выплаты по старым. С избытком.
— От пяти до тридцати миллионов? — переспросил Владимир Александрович. — Почему такой большой разброс?
— У нас нет никакой внятной статистики. Кроме того, непонятно что будет с собираемостью. Поэтому я думаю, что нужно ориентировать на пятнадцать миллионов ежегодно ближайшие тридцать лет.
— Ты говорил, что можно будет собрать больше. — заметила мама.
— Я делал грубые подсчеты на выпуклый глаз. Прибыв же в столицу, я походил по предприятиям и собрал кое-какие сведения по зарплатам. Сделал экстраполяцию и был вынужден снизить ожидаемые сборы. Мне казалось, что народ живет получше. Сильно получше. Да и с крестьян этих сборов не взять.
— Почему? — спросил император.
— А какой смысл? Они и то, чем обложены, не в состоянии платить. — пожал я плечами. — Но есть идея. Можно сделать прогрессивной ставку. Чем больше доход, тем больше пенсионный платеж. В этом случае мы сможем увеличить сбор до тридцати — пятидесяти миллионов ежегодно. Мотивировав это тем, что состоятельным людям и пенсия будет платиться больше. Сообразно взносам. Умалчивая тот факт, что платить ее будут лишь тем, кто доживет.
— От тридцати до пятидесяти миллионов… — медленно произнес император.
Его это явно заинтересовало.
Сильно.
Учитывая быстрорастущий дефицит бюджета, который за последние пять лет увеличился более чем вдвое и превышал на семнадцать процентов обычные доходы.
— Ваше императорское величество, — с раздражением произнес генерал-адмирал. — Мы не для этого сегодня здесь собрались!
— Вы правы, Алексей Александрович! — чинно произнес я. — Благодарю вас, что напомнили.
После чего перевернул несколько страниц в папке и с невозмутимым видом начал новый доклад:
— Владимир Александрович, в продолжении тех стрельб я подготовил записку об исправлении ситуации.
— Нет, — покачал он головой.
— Да.
— Нет. — в его голосе проскользнула какая-то не то надежда, не то мольба.
— Вам понравится. — широко, по-голливудски улыбнувшись, произнес я.
— Серьезно? Пока что то дело породило лишь проблемы.
— Серьезно. Смотрите. У нас есть проблем. Отсутствие стрелковой подготовки у нашей пехоты. Чтобы ее улучшить нужно много стрелять. Очень много. Это дорого. Тысяча выстрелов для нашей трехлинейки около двадцати рублей. Дорого.
