Не та война (СИ) - Тард Роман

Третий вариант — что-то среднее. Не полная правда, но и не ложь. То есть правда по существу, но не вся. Ровно то, что Добрынин велел мне перед ужином, только применительно ко всему моему общению со старшими.

Этот третий вариант я обдумывал долго, часа два.

Сформулировал примерно так.

«Ваше благородие, у меня в голове с момента контузии появились навыки и память, которых у прапорщика Мезенцева, того, которым я был до четырнадцатого октября, не было. Эта память касается средневековой истории — в частности, Тевтонского ордена, осадной фортификации, средневекового немецкого права. Ещё я свободно говорю на современном немецком. Я её в себе обнаружил не сразу. Первые два-три дня в лазарете я её не сознавал. Потом она стала всплывать, по случаям. Зигзаг в „усу“ — первый случай. Рукопашная с лопаткой — второй. Немецкий с Майером — третий. Я до контузии всего этого не помнил. После контузии — помню, не знаю, как, не знаю, почему».

Это правда на три четверти. Правда о том, что знание у меня возникло словно «после контузии». Правда о том, что я этого знания «не помнил» до неё. Ложь — только в умолчании: что на самом деле это знание принадлежит не моему, «обнаружившемуся» слою в прапорщике Мезенцеве, а другому человеку в другом веке. Этого я Ржевскому не скажу. И причину знаю сам.

Рассказать это значило бы навести Ржевского на мысль, что у него в землянке сидит не Мезенцев. А если у него в землянке сидит не Мезенцев — кто тогда? Кто-то другой, захвативший его тело? Демон? Сумасшедший? Иностранный агент с пересаженным сознанием? Дать этой идее разумное объяснение Ржевскому не удастся, и он, человек честный и прямой, в конце концов будет вынужден либо отвергнуть её, либо принять как безумие. В первом случае он перестанет видеть во мне своего младшего и увидит провокатора. Во втором тихо передаст меня Ляшко, и Ляшко со своей медицинской осторожностью отправит меня в тыловой госпиталь на длительное обследование.

Ни один из этих исходов мне не подходил.

Формула «после контузии открылись слои, которых раньше не было» не объясняла всего. Но она хотя бы звучала как разговор о памяти. Ляшко тоже считал, что после ранения со мной что-то изменилось. За это Ржевскому было бы легче ухватиться, чем за человека из другого века.

Я перебрал этот третий вариант ещё раз. Примерил его к Ржевскому, к тому Ржевскому, которого знал шесть недель. Сидело.

Я встал, налил себе чаю, сел снова. Фёдор Тихонович в углу уже не один час сидел у своих чёток, ни о чём меня не спрашивал, только подавал чайник, когда видел пустую кружку. В этом молчаливом присутствии я в тот вторник, как и в ту октябрьскую ночь после первого убийства, опять почувствовал то, чего мне не хватало в московской жизни.

Меня молча, без всяких оценок держали, просто чтобы я не развалился. Я допил чай.

Среда прошла обыкновенно. Я вышел на построение, обошёл позицию с Бугровым, вернулся к обеду, доделал чертёж для третьего отделения, вечером писал отцу в Калугу короткое ответное письмо, без подробностей. «Дорогой отец, Ваше письмо берегу. Совет Ваш запомнил. Сегодня у меня в полку всё спокойно, снег пошёл крупный. Обнимаю Вас. Ваш сын Сергей». Больше я в этом письме ничего написать себе не позволил: оно всё равно пойдёт через цензуру, и всё лишнее войдёт в моё казённое досье.

Вечером я пил чай с Ковальчуком. Кирюха был тихий, не шутил. Он, видимо, чувствовал, что у меня в эти дни идёт свой внутренний разговор, и не вмешивался. Это была у него новая черта: две недели назад он бы лез с вопросами. Теперь молча сидел, ел, пил, изредка бросал короткое наблюдение о полковых мелочах.

Дорохов заглянул на четверть часа с докладом о ночных секретах. «Ваше благородие, ночью всё спокойно, я пошёл». Доклад мог бы принести посыльный. Дорохов пришёл сам.

Лёг я рано, надеясь, что четверг придёт с ясной головой.

Утром четверга двадцать седьмого ноября Ржевский за мной прислал.

Записка короткая, через Фёдора Тихоновича:

«Мезенцев, зайдите ко мне в восемь утра. Без посторонних. Н. Ржевский».

«Без посторонних» означало: без Ковальчука, без Бугрова, без Дорохова, без денщика. Это был первый разговор тет-а-тет, который Ржевский со мной так обозначил напрямую. До этого во всех своих беседах он обходился простым «зайдите»: подразумевалось и так, что «без лишних».

Я пришёл в восемь.

В ротной землянке нары были гладко застелены, стол прибран до голой доски. Буржуйка грела, свеча горела. Перед Ржевским лежали лист бумаги и карандаш. Фишка устроилась у его ног. Сам он сидел в гимнастёрке с расстёгнутым верхним крючком воротника, по-домашнему.

— Мезенцев. Садитесь.

Я сел на ящик напротив него.

Он долго смотрел на меня. За шесть недель я привык к его усталости, а сейчас вдруг заметил, как он ссутулился. Заговорил он тише обычного.

— Прапорщик. Я сегодня с вами буду говорить не по делу. Это я вам в самом начале объявляю, чтобы вы не подбирали казённых слов.

— Понял, ваше благородие.

— И ещё одно. Этот разговор остаётся между нами. Не в том смысле, что он — тайна. А в том, что у него нет протокола. Вы можете говорить, что хотите. Можете молчать. Можете врать, хотя я вам не советую. Можете ничего не решать до конца. Я не буду это записывать, не буду передавать Добрынину, не буду упоминать в журнале. Моё слово.

— Спасибо, ваше благородие.

— Не «спасибо». Я — не Добрынин, а вы — не на ужине.

Он устало улыбнулся уголком рта и тут же снова стал серьёзен.

— Мезенцев. Во вторник вы лежали. В среду работали. Я два дня вас не дёргал, хотя мог позвать ещё во вторник утром. Не хотел торопить. Сегодня у меня к вам один вопрос.

— Слушаю.

— Вы тот человек, которого я знал до вашего ранения, или другой?

Я открыл рот. Потом закрыл.

К этому я готовился три дня. И всё же от прямого вопроса стало трудно говорить.

— Ваше благородие. Я на этот ваш вопрос отвечу вам настолько, насколько смогу. Я прошу меня не перебивать, пока не закончу. Если я что-то пропущу или что-то недоскажу — не из-за хитрости, а потому что я сам себе пока ещё не всё объяснил.

— Договорились. Говорите.

Я начал.

— В одном смысле — тот. В том, что вы видите со стороны. В другом — не вполне.

— Продолжайте.

— До моей контузии двенадцатого октября этой памяти у меня, я уверен, не было. Я имею в виду ту память, которая все эти недели у вас в роте проявлялась случай за случаем. Такого опыта в фортификации у меня не было. Немецкий на уровне беседы с Майером — его не было. Рукопашная с лопаткой, удар сбоку, с корпуса — этого не было. Интерес к истории Тевтонского ордена, который обнаружился в разговоре с Крыловым на ужине, — его тоже не было.

— Это я и сам наблюдал.

— Да. Но что с этим сделать — я, ваше благородие, сам себе до недавнего времени ответить не мог. Сейчас скажу, как я это сам понимаю. Неуверенно. У меня нет ничего, кроме собственного опыта.

— Говорите.

— После разрыва двенадцатого октября у меня словно открылся второй слой памяти, не вытеснив первого. Первый слой — прапорщика Мезенцева. Его я сохранил, в значительной мере. Я помню Калугу, помню гимназию, помню Московский университет, юридический факультет. Помню отца. Помню, как в Одесском военном училище нас учили штыковому бою. Помню, как ехали в Бессарабский полк. Всё это — моё. Этот слой — первый.

— Первый, — повторил Ржевский.

— Второй слой не «мой» в бытовом смысле. Это не воспоминания о людях, о семье, о городах, в которых я лично был. Это упорядоченные знания. Как будто кто-то когда-то вложил мне в голову готовое содержание по нескольким предметам. Средневековая военная история. Германское обычное право. Современный немецкий язык. Средневековая фортификация. Орденская дипломатия. Это как учебник, в котором я могу открыть любую страницу и прочитать, что там написано, но я не могу вспомнить, когда и где я эту книгу покупал.

Ржевский молча слушал. Он не опустил карандаш на лист. Он держал его в пальцах над листом, как держат руку над доской, не решив, тронуть фигуру или нет.