Не та война (СИ) - Тард Роман

— Ваше благородие, я, говоря откровенно, не знаю, откуда у меня эта память. У меня нет для этого объяснения. За шесть недель я перебрал для себя три объяснения. Первое: у меня в детстве, в калужской гимназии, был учитель, который мне всё это вкладывал, и я забыл, а контузия раскрыла. Это звучит безумно, и я сам в это не верю, но оно хотя бы попадает в понятные категории. Второе: в моей жизни был какой-то эпизод, о котором я не помнил, например, обучение в частном учёном кружке или в доме репетитора, и это обучение тоже было забыто и раскрылось. Это звучит вероятнее первого, но проверить это мне нечем. И третье, самое неудобное: что у меня в голове — в каком-то очень буквальном смысле — знания чужого человека. Как именно они туда попали — я не знаю. Я даже не пробую формулировать. Но и эту возможность я для себя исключить не могу.

Я выдохнул. Ржевский не шевелился.

— Вот всё, что я могу вам сегодня сказать, ваше благородие. Больше у меня честных слов нет.

Ржевский положил карандаш на лист. Несколько секунд он молчал, глядя куда-то в угол землянки, где полоска брезента занавешивала маленькую нишу с его личными вещами.

Потом посмотрел мне в лицо.

— Мезенцев. Спасибо.

Я ждал, и он продолжил.

— Я вам скажу одну вещь. Ваш «третий вариант», самый для вас неудобный, я последние три недели сам в голове крутил. Только не в ваш адрес, а в адрес самого явления. Я за свою полковую службу повидал сотни людей. Я видел тех, кого контузия ломала. Видел тех, кого она лечила от заикания. Видел одного, который после осколка в голову перестал понимать родной полтавский говор и начал говорить по-русски с одесским выговором, — я это видел в японскую, под Мукденом, у себя во взводе. Но я никогда не видел, чтобы у человека после контузии появилось знание. Не изменилась память, а добавилось знание. За тринадцать лет в армии это первое, чего я не могу объяснить.

— Второе. Я не лезу в вашу внутреннюю версию. Я её не требую. Я вас не разоблачаю. Я с вами тоже работаю, как Добрынин, — по существу, но не до дна. Мне с вас, прапорщик, хватает того, что вы человек, который в моём полку делает работу полезную и не вредную. Мне с вас хватает того, что в моей роте вы своих бережёте. Мне с вас хватает того, что, когда Добрынин сказал вам «я стар», вы вышли от него с таким лицом, с каким младший сын выходит от отца. Вот мои критерии. Ваши «слои» в голове — ваше дело. Если вам нужна помощь, чтобы их разобрать, — обращайтесь к Ляшко. Или, если доверите, — ко мне. Если не нужна — живите с ними, как жили. У меня к вам претензий нет.

У меня понемногу отпустило под рёбрами.

— Ваше благородие.

— Да?

— Вы меня сейчас… приняли.

— Я вас принял шесть недель назад, Мезенцев. Сегодня я вам это обозначил словами. Это разные вещи.

Он налил мне из своего чайника простого, без наливки, чёрного чая. Придвинул кружку.

— Выпейте. Вы бледный.

Я выпил. Чай горячий, крепкий, без сахара. Пальцы отогревались у стенки кружки.

Ржевский не торопил меня, пока я пил. Потом продолжил.

— Одно я вам всё-таки скажу, Мезенцев. Если этот второй слой памяти не совсем ваш — считайте, что взяли его в долг. У кого — не спрашиваю. Просто помните о долге, когда пользуетесь этими знаниями. По назначению.

— По назначению, — повторил я.

— В вашем случае назначение уже сложилось. Зигзаг в роте, записка в дивизию, Майер, возможно — декабрьский чех у Крылова. Если так пойдёт, вы можете в Бессарабском полку спасти немало жизней. Не за красивые глаза. За второй слой. Это честная сделка. Вы не краденое носите. Вы знания по назначению используете.

— Я об этом думал, ваше благородие. В разных формах.

— Я знаю, что думали. Я к тому, что моё заключение такое же. Вы можете перестать сомневаться в этой одной конкретной точке.

— Благодарю.

Он махнул ладонью — «не надо» — и отпил сам из своей кружки.

Через несколько минут молчания, когда я уже решил, что разговор подходит к концу, Ржевский, глядя на буржуйку, заговорил снова.

— Мезенцев. Вам, может быть, будет легче, если я вам расскажу свою.

— Свою?

— Свою историю. Я вам в октябре обещал, что однажды её расскажу. Сегодня, пожалуй, тот день.

Я поставил кружку. Он не смотрел на меня.

— В девятьсот пятом году, в Харбине, я был подпоручиком при штабе второй маньчжурской армии. Мне было двадцать четыре. Я попал туда по знакомству — мой отец, старший делопроизводитель Варшавского окружного суда, имел переписку с одним штабным генералом, и меня из фронтового полка перевели туда как знающего немецкий. Я тогда, как вы, пользовался немецким. Я говорил на нём свободно с детства: мать моя была воспитана гувернанткой из Любека, и мы с ней дома с пяти лет говорили по-немецки, а с семи — и читали. Это моё — первый слой, если по-вашему. — Он отпил из кружки и продолжил. — В Харбине у меня случилась такая же двусмысленная история, какая, возможно, у вашего отца случилась в восемьдесят пятом. В июле девятьсот пятого мне два старших офицера принесли на подпись один документ. Один был мой прямой начальник по штабу, другой — старше его по чину, но не мой начальник, а из штаба армии. Документ касался составления списков японских пленных для отправки во Владивосток. В списке значились пленные, которые, по моему собственному наблюдению двумя неделями ранее, дороги бы не перенесли: они были в тяжёлом состоянии, двоим из них была нужна немедленная операция, которую военно-санитарные поезда во Владивосток тогда не могли обеспечить. Список ставил их в общую очередь. Я, будучи офицером-переводчиком при штабе, имел доступ к данным полкового госпиталя в Харбине и знал, что по этому списку двое-трое из этих пленных не доедут.

— И что?

— И я отказался его визировать.

Он произнёс это так, будто давно повторил про себя эту фразу тысячу раз.

— Мой прямой начальник сначала требовал мягко. Потом жёстче. Потом привёл старшего из штаба армии, и тот уже требовал прямо, с угрозой суда за невыполнение приказа. Я своей подписи не поставил. Через три дня ко мне в штаб пришёл другой генерал, из совсем другого крыла — по санитарной части, — и обратился ко мне так: «Подпоручик, я ваш список видел, я с вами согласен, но отказаться визировать — это значит уйти со штабной должности. Я даю вам другой документ, на котором вы можете свою подпись поставить со спокойной совестью, это согласуется с санитарным заключением, и по нему пленные уйдут не одной партией, а двумя — в первой тяжёлые пойдут отдельно, с операцией в Харбине ещё до отправки». Я у этого санитарного генерала документ взял, внимательно прочитал и — поставил подпись.

Он помолчал.

— А потом, через неделю, выяснилось, что санитарный генерал меня обманул. Вторую партию никто не формировал. Тяжёлые пошли в общем списке. Двое умерли в дороге. — Он отпил ещё глоток. — Я тогда, двадцатичетырёхлетний, понял очень простую штуку, Мезенцев. Я отказался подписать первый документ, который был прямо плох. Это была моя совесть. И я подписал второй документ, так как мне старший, тёплый на вид, понимающий человек обещал, что этот документ решит проблему. Это тоже была моя совесть, но она сработала хуже, чем в первом случае. Первый я не подписал из-за упрямства. Второй — подписал из-за доверия. Упрямство оказалось полезнее, чем доверие. С тех пор, когда передо мной выбор «не подписать из упрямства» или «подписать из доверия», я выбираю первое. Не оттого, что доверие плохо, а потому что, когда ошибаешься в упрямстве, ты ошибаешься за свой счёт. Когда ошибаешься в доверии, ты ошибаешься за чужой.

Он перевёл на меня взгляд.

— Меня за это дело через три месяца перевели из штаба в линейную пехоту, а оттуда, через несколько лет, — в тот самый Бессарабский полк, где я до сих пор. Орден Анны четвёртой степени мне тогда всё-таки дали: санитарный генерал, в порядке компенсации, внёс меня в какой-то свой наградной список. Я этот орден до сих пор ношу, но не люблю. Он у меня память не о моей храбрости, а о моей доверчивости.