— С Москвой свяжитесь сегодня. Пока ещё связаться можно. И побыстрее всё это оформляйте. Не хватало нам, чтобы ваш уникум завтра снова куда-нибудь за сепараторами полез и на этот раз ему повезло меньше.
— Понял, Пётр Николаевич. — Цируль поднялся.
— Вот и хорошо. А теперь давайте заниматься немцами, которые у нас действительно работают.
[1] 4-й специальный отдел НКВД СССР — создан 31 июля 1941 г. путём преобразования Особого технического бюро НКВД; ведал работой заключённых специалистов в закрытых конструкторских и научно-технических учреждениях — позднее широко известных как «шарашки». Работы велись, в частности, в области авиации, артиллерии, радиотехники и других направлений военной техники.
Глава 19
20 сентября 1941 года
Первый сепаратор мы запустили только со второй попытки — в первый раз он загудел, задрожал всем своим тяжеленным корпусом и через несколько секунд так запрыгал по бетонному основанию, что я заорал:
— Выключай! Выключай его к чёртовой матери!
Мотор остановился не сразу. Ещё несколько секунд машина продолжала вращаться по инерции, противно подвывая, а потом наконец замерла.
Я вытер рукавом разом взмокший лоб.
— Вскрываем. Что-то с балансировкой или с подшипниками. Заодно и опоры перепроверим.
Пошла обычная, привычная работа. Запуск целого завода — не шутка, особенно, когда все пути на Большую Землю перекрыты и осталась либо Ладога, уже начавшая штормить, либо воздух, где беззащитные наши «дугласы» подстерегали фрицевские «мессеры».
Клим Петельников, слава Богу, лежал в госпитале и раны его оказались не столь тяжелы; я же с головой ушёл разом и в запуск завода, и в, так сказать, «задействование» герасимовской коллекции.
Профессор Павел Антонович Герасимов на удивление быстро освоился у нас на Пудожской. Приставленную к нему Лену именовал исключительно «голубушкой», но гонял в три шеи, ибо спасённую свою коллекцию потребовал немедленно «принять в работу». Мы продолжали искать лучшие, более стойкие и производительные штаммы пищевых дрожжей, а параллельно — «замахнулись на Вильяма нашего Шекспира», то есть на Александра нашего Флеминга и искать продуценты антибиотика.
— Любопытно, Александр Сергеевич, очень-очень любопытно!.. — говорил мне профессор вечером того же дня, задумчиво потирая подбородок. — Работы Флеминга нам, само собой, известны, как никак, ещё в двадцать девятом году опубликовался. Трудности там были с выделением активного агента, насколько я помню. Хотя Ермольева в Москве тоже занимается всякими антибактериальными веществами, лизоцимом, бактериофагами…
— А нам пока его и выделять не надо, — сказал я.
— Это почему же? — Павел Антонович чуть поднял брови.
— Потому что сперва надо найти, из чего его стоит выделять.
— Александр Сергеевич, — профессор укоризненно посмотрел на меня поверх очков, — если вы сейчас собираетесь рассказать мне, как определяется антагонизм микроорганизмов, я буду чрезвычайно огорчён. Конечно, я больше всё-таки систематизатор и классификатор, но не до такой же степени!..
Я осёкся.
— Нет. Простите. Конечно, нет.
Ленка злорадно хихикнула.
— Получил?
— Получил, — признал я. — Я о другом. Сколько у вас плесневых культур?
Павел Антонович задумался.
— Если считать только достоверно определённые и чистые… то шестьдесят четыре.
— Вот их и надо проверить все.
— О, — профессор чуть склонил голову, как бы оценивая масштаб задачи. — Шестьдесят четыре… Это вам, молодой человек, не к попадье на блины сходить.
— Именно, — сказал я. — Потому нам и нужен правильный скрининг всей коллекции —
— Что-что нам нужно? — удивилась Лена.
Я осёкся. Чёрт, ослабил контроль!..
— Отбор. Первичный отбор культур.
— А «скрининг» — это что?
— Английское слово. Просмотр, проверка, отбор.
— Откуда ты его взял?
— Да вычитал где-то.
— Где?
— Ну что ты пристала, ровно Петельников!.. Не помню я, хоть убей.
— Елена Павловна, голубушка, ну что вы, в самом деле, — заступился за меня и Герасимов. — Давайте лучше подумаем, как и в самом деле организовать такой отбор. Думаю, мудрить для начала не стоит, и проверять начнём на стафилококке… Вы же можете тут со стафилококком работать?
— Сможем, — уверенно заявила Лена.
— Вот и прекрасно, сделаем посев, а потом —
— Кладём одинаковые участки агара с плесенью, — вставил я. — Тут крайне желательно — одинаковой плотности; взять просто одно и то же время роста будет недостаточно, разные штаммы плесени могут расти с разной скоростью, подобрать будет не так легко…
— Нет, голубчик, — мягко перебил меня профессор. — Вот тут вы уже начинаете мудрить. Плотность мицелия мы вам всё равно одинаковую не обеспечим. Один гриб растёт рыхло, другой плотно, третий вообще норовит уйти в воздух. Сравнивать такое — только себя обманывать.
— Одинакового возраста культуры всё равно будет недостаточно, Павел Антонович.
— Совершенно верно, но, если брать материал из одного и того же места колонии, лучше с растущего края, мы некое уравнивание условий обеспечим. Я вас понимаю — выделяющий что-то интересное штамм может оказаться медленнорастущим, или вообще слабым — а мы его пропустим.
— Тогда так и делаем. Все плесени выращиваем одинаковое время, одной трубкой берём участок с края колонии и переносим на стафилококковый посев.
— В нескольких повторностях, — добавила Лена.
Нравились мне эти их «повторности», нет бы сказать «параллели» или «дупликаты» с «трипликатами»; но, обжёгшись на «скрининге», я уж промолчал.
— Контроль — чистый агар без плесени, — диктовал профессор. Похоже, заполучив Лену в сотрудники, он искренне наслаждался, что вот сейчас удастся развернуться по-настоящему. Да, для таких людей что война, что блокада, а дело — превыше всего.
Ленка подняла глаза от блокнота.
— Значит, шестьдесят четыре культуры, пусть хотя бы по три чашки…
— Не обязательно по отдельной чашке на каждую, — сказал я. — На одну можно несколько образцов посадить, если разнести достаточно далеко.
Павел Антонович задумался.
— Четыре, пожалуй. Пять уже многовато: зоны могут налезть одна на другую.
— Значит, шестнадцать чашек на один повтор.
— С контролями больше, — напомнила Лена.
— С контролями больше.
Она быстро что-то подсчитала карандашом.
— И три повтора… Саш, это уже прилично агара уйдёт.
— Зато за один круг выбросим…
Павел Антонович кашлянул.
— Отставим, — исправился я, — большую часть культур, которые ничего интересного не покажут.
— Вот именно. Культуры, Александр Сергеевич, не выбрасывают. Особенно мои.
— Я уже понял.
— Весьма надеюсь.
Лена прыснула.
Я продолжил:
— А те, у которых будет выраженная зона, пойдут во второй круг. Их уже выращиваем в жидкой среде и смотрим не сам гриб, а культуральную жидкость.
Павел Антонович кивнул.
— Вот теперь начинается действительно интересное.
— Отделяем мицелий…
— Фильтруем, — сказала Лена.
— И проверяем фильтрат на том же стафилококке. Причём уже одинаковый объём.
Хотя бы приблизительно. И обязательно контроль самой питательной среды, в особенности на кислотность.
— А! — Павел Антонович вновь посмотрел на меня с интересом. — Подозреваете ложноположительные результаты?
— Именно так. Поскольку плесень может менять кислотность среды, получим красивую чистую зону, обрадуемся, а окажется, что никакого особенного вещества там нет — бактерия просто такой кислотности не выдержала.
— Да-с, — задумчиво кивнул профессор. — Вот это уже замечание дельное. Всё-таки быть классификатором накладывает определённые, гм, ограничения. Александр Сергеевич, я всё-таки не пойму — вы микробиолог? Или…
Я заметил, что Лена опять очень внимательно за мной наблюдает. Пришлось сделать вид, что ничего не заметил.
