Только Шереметьев уже давно перестал быть просто объектом проверки.
[1] Для первых советских препаратов пенициллина-крустозина, полученных группой З. В. Ермольевой в ВИЭМ в 1942–1943 гг. одной из главных трудностей оказалась не столько наработка антибиотика, сколько его очистка, концентрирование и стабилизация. Ещё в марте 1944 г. лаборатория ВИЭМ выпускала лишь 200–300 л в месяц нативного и жидкого очищенного пенициллина; сухой препарат был получен только экспериментально, высушиванием замороженного раствора в высоком вакууме. Заводское производство жидкого пенициллина начало разворачиваться лишь к концу 1944 г.; транспортировка и хранение нестабильного жидкого препарата представляли серьёзную проблему. На отдельных участках фронта поэтому организовывали местное производство нативного пенициллина — культуральной жидкости после выращивания плесени и фильтрации. Такой препарат содержал небольшое количество антибиотика и применялся прежде всего местно, для обработки ран и примочек; для внутримышечного и внутривенного введения требовался уже концентрированный и очищенный препарат.
Глава 20
— Ну, Клим, чего молчишь? Тебе не плохо, часом? А то Кира Викторовна со мной покруче, чем Кубаткин, разберётся, — попытался пошутить Цируль.
— Нет, — Петельников открыл глаза. — А только думаю, Валентин Иванович, что надо всё-таки людей в этом дрожжевом деле спросить — можно ли сейчас Шереметьева просто так выдёргивать. Шаркова, например. Или Шорникова из Лесотехнички.
— Клим… — поморщился Цируль. — Ну причём тут Шарков с Шорниковым?
— Как это «причём»? Если Шереметьева на Большую землю сейчас отправить, кто запуском завода заниматься станет? У парня этого в руках всё спорится, я сам видел. Это ж не окопы, тут одного энтузиазма да силёнок маловато будет, тут голова нужна!.. С продуктами сам знаешь, какая ситуация, запасы тают, дрожжи нужны будут, как воздух, даже ещё больше. Рискуешь, Валентин Иванович, ой, как рискуешь!.. Кубаткин множеством дел занят, а если прокол случится, кто отвечать будет? Ты и будешь, товарищ начальник Экономического отдела!.. Тебе же и скажут — почему, дескать, не доложили во всех деталях? Не дали начальству принять по-настоящему информированное решение? Простите, товарищ Цируль, что «тыкаю», однако — тебя же первого и спросят.
— Это ты меня пугаешь, Клим, что ли? — Цируль прищурился.
— Предупреждаю, Валентин Иванович, — вздохнул Клим. — Будто сам не знаешь, как система работает, как оно бывает. Сейчас Пётр Николаевич сказал — эвакуировать. Правильно сказал, спору нет, эвакуировать — самое простое, и пусть у Москвы голова болит. А через неделю завод не запустился, продукции нет, Поляков из обкома звонит, Жданов спрашивает, почему сорвано решение по пищевым дрожжам — и ты не забывай, товарищ начальник, что Андрей Александрович Жданов завод этот самый лично у товарища Сталина просил. Лично!.. Убеждал, говорил, что позиция Наркомпищепрома неправильная. Убедил. Дали нам завод. И тут выясняется, что человек, который этим заводом занимался, был по нашему представлению отправлен через Ладогу.
— Не по нашему представлению, — хмуро возразил Цируль, — а решением Петра Николаевича Кубаткина. Старшего майора госбезопасности, начальника Управления.
— Конечно, — кивнул Клим. — А докладывал ему кто? Кто материалы готовил? Я? Да я ж простой опер. Надо мной начальник имеется. Большой человек — целым Экономическим отделом руководит.
— Вот же сволочь ты, Клим, однако, — Валентин Иванович нехорошо посмотрел на Петельникова.
— Есть немного, — не стал спорить тот.
— Лежит тут, весь перевязанный, и всё равно людям житья не даёт.
Петельников чуть улыбнулся.
— Работа такая.
— У тебя сейчас другая работа. Лежать.
— Это Кира сказала?
— Это вся медицина говорит.
Цируль вздохнул, почесал затылок.
— Хорошо. Допустим, с доводами твоими я соглашусь. Что ты предлагаешь?
— Ничего особенного. Спросить специалистов, Шаркова прежде всего, он всей этой гидролизной частью руководит. Шорникова можно. Полякова, если понадобится. Попкова, Ларина из Ленплана. Пускай письменно изложат — можно сейчас убрать Шереметьева без ущерба для запуска или нельзя.
— Письменно, значит, — покачал головой Цируль. — И ты, разумеется, совершенно случайно уверен, что Шарков напишет «нельзя».
— Я ни в чём не уверен.
— Клим, кончай дурить.
— Хорошо. Почти уверен.
— Вот именно. — Цируль фыркнул.
— А если я неправ окажусь — тем лучше. Получим бумагу, спокойно исполним решение Петра Николаевича. Если потом вопросы возникнут, так уже не к нам.
— А если прав?
— Тогда придётся ему доложить ещё раз, но уже располагая всеми данными.
— Красиво, — Цируль покачал головой. — Красиво устроился, Клим Андреевич. Очень красиво. Решение Кубаткина вроде как не оспариваешь, исполнять не отказываешься, а между тем уже нашёл способ положить его под сукно.
— Не под сукно. Отсрочить исполнение до момента, когда оно не повредит делу.
— Крыса ты канцелярская, — с чувством сказал Цируль. — Чернильная душа.
— От начальника Экономического отдела слышу.
На этот раз Цируль всё-таки усмехнулся.
— Ладно. Но объясни мне одну вещь, Клим, только без этих твоих выкрутасов, прямо, честно, открыто — чего ты в него так вцепился? Неделю назад ты сам мне доказывал, что парень этот может быть немецким агентом, что прежний Шереметьев куда-то делся, а вместо него появился чёрт знает кто. Что немецкая версия хоть и хромает, но окончательно её снять нельзя. А теперь ты мне рассказываешь, почему его ни в коем случае нельзя отдавать.
— Не «ни в коем случае», — поправил Клим. — Не сейчас, в этом вся разница.
— Опять слова.
— Нет. Тут как раз всё просто. Если он действительно немецкий агент, Валентин Иванович, то зачем нам самим отправлять его из-под наблюдения?
— Как «зачем»? В Москве с ним работать станут и, говорил же тебе, там он уже никуда не внедрится.
— А я вот помню, что товарищ старший майор говорил, да и ты тоже — насчёт канала дезинформации. Это если Шереметьев-таки агент. Отправишь ты его на Лубянку, и всё. К тому же там всё сначала опять начнут. Папку нашу папку получат, почитают. Позовут его, поговорят. Спросят, откуда автомат знает, откуда дрожжи знает, откуда ещё что знает. А здесь я за два месяца уже знаю, с кем он говорит, куда ходит, чем занимается, кого слушает, кому доверяет.
— Ты сейчас в госпитале лежишь.
— Ненадолго.
— Смотр, Кира услышит — вторую ногу сама тебе прострелит.
Петельников пропустил замечание мимо ушей.
— А если он не агент — тем более. Тогда мы просто берём полезнейшего человека и выдёргиваем его именно в тот момент, когда дело начало работать.
— Получается, что при любом ответе его надо оставить.
— Получается, что при любом ответе сейчас увозить его невыгодно.
Несколько секунд в палате было очень тихо.
— Хорошо, — наконец сказал Валентин Иванович. — Я поговорю с Шарковым. И с остальными тоже.
— Не поговори. Запроси заключение.
Цируль закрыл глаза.
— Господи, Клим…
— Письменное.
— Я понял.
— Чтобы потом —
— Да понял я, понял! — не выдержал Цируль.
Из коридора немедленно донёсся голос Киры:
— Валентин Иванович! Вы там больного не нервируйте!
Цируль медленно повернул голову к двери.
— Это я-то его нервирую?
Клим впервые за весь разговор совершенно искренне улыбнулся.
— А кто ж ещё?
* * *
21 сентября 1941 года.
Голод пока ещё не начался.
То есть я-то прекрасно знал, что настоящий голод придёт позже. Тот, при котором человек сперва перестаёт думать о вкусе еды, потом — о чём-либо, кроме еды, а в конце концов вообще мало о чём способен думать.
Сейчас до этого было далеко, но живот уже начинал подводить.
