Красный генерал Империи 2 (СИ) - Смолин Павел

Вторая тема — кадры. Я хотел государю предложить, чтобы он в Думу первого созыва направил от своей стороны нескольких человек в качестве представителей при думской работе. Не для контроля, а для связи. Чтобы у Думы был ясный канал на государя, минуя министров. У меня были имена: Кондратенко (если он согласится оставить Артур), Северцов (если государь его примет), Витте (если он сам согласится совмещать). Это было нестандартно, но в новом порядке такое могло пройти.

Третья тема — социал-демократы. Я хотел государю осторожно сказать, что социал-демократов лучше пустить в Думу легально, чем держать в подполье. В подполье они опасны. В Думе они контролируемы. Это был мой главный аргумент, в котором у меня внутри лежала собственная цель, государю невидимая: пустить в Думу легально партию, в которой через семь-восемь лет будет работать большинство.

Четвёртая тема — Безобразовский след. Я хотел государю не сейчас, не на первой встрече, а потом, при удобном случае, передать то, что у меня собралось через Мищенко, Витте, Гольдмана о «третьих людях» за безобразовским кругом. Не для немедленного действия, а для того, чтобы у государя на этот счёт стало накапливаться знание. Это была подготовка к двенадцатому году, и я её начинал издалека.

Пятая тема, личная. Я хотел сказать государю, что я ему благодарен. За все эти пять лет, за рескрипт, за доверие, за переписку. Не лесть, а простую человеческую благодарность.

С этими пятью пунктами я к нему и пойду.

Я записал их на листе, мелким почерком, в столбик. Положил лист в верхний внутренний карман сюртука. На случай, если у меня в разговоре что-нибудь вылетит из головы.

Вечером Витте пришёл ко мне в кабинет с самоваром и двумя чашками. Сел. Кречетов уже уехал к ребёнку.

— Николай Иванович. У меня к Вам один частный вопрос. Не сегодня служебный.

— Слушаю.

— У Вас в крае Вы работаете с социал-демократами по какой-то частной линии. Я об этом знаю не от Гольдмана, а сложил сам по нескольким мелочам за прошлые годы. Я Вас за это не упрекаю и Вам этим в Петербурге пакостить не буду. Но я Вам хочу сказать одну вещь. Если Вы у нас в столице будете эту работу продолжать, у Вас на это очень мало времени. Безобразовская партия после Портсмута утратила позиции, но у неё рядом есть люди, которые её заменят. Эти люди работают тонко. У них на руках связи в дворцовом ведомстве, в гвардии, в окружении государыни. Они в курсе всякой нестандартной переписки.

— Сергей Юльевич. Спасибо за предупреждение. Я Ваше предупреждение принимаю.

— Я Вас прошу: если Вам в Петербурге понадобится посредничество, пользуйтесь мной. Не Гольдманом, не своими частными лицами, а мной. Я в этом веке Вам надёжнее любого посредника. У меня кабинет председателя Совета министров покрывает любую переписку, какую я в нём веду.

Я долго смотрел на него. Витте посмотрел на меня в ответ. У него на лице было обыкновенное серьёзное выражение, какое у него бывало в дни, когда он держал какое-нибудь крупное решение.

— Сергей Юльевич. Я Ваше предложение принимаю.

— Хорошо.

— И я Вам в ответ хочу сказать одно. У меня к тому кругу, о котором мы с Вами уже намёками говорили, лежит интерес. Не сегодняшний, а долгий. Я бы Вам сейчас сказать о нём в подробностях не смог, потому что у меня сами подробности пока неясные. Но я Вам обещаю: когда у меня в этом интересе что-нибудь оформится, я Вам это расскажу первому. Не Гольдману, не Куропаткину, не государю. Вам.

Витте долго молчал.

— Николай Иванович. Это много.

— Это столько, сколько мне отвечать на Ваше предложение.

— Принимаю.

Мы выпили чая. Витте рассказал мне о больном сыне: восемь лет, начались странные приступы лихорадки без видимой причины, доктора в Петербурге не находят. Кречетов завтра начнёт смотреть. Витте надеялся.

В одиннадцать он ушёл.

Я остался один. Лёг на кровать. Артемий принёс грелку. Северцов погасил лампу.

Я долго не засыпал. Думал о том, что у меня сегодня впервые в этой жизни случился разговор с Витте, в котором мы перешли на ту степень доверия, которую у меня до сих пор не было ни с кем, кроме Селиванова и Гольдмана. И что у Витте теперь есть на меня нечто, чего у других ещё нет: моё прямое обещание рассказать ему первому о моих долгих планах. Это меня к нему привязывало. И это меня тревожило, потому что Витте всё-таки был не мой человек в полном смысле; он был мой союзник по части, и обещание это надо было выполнять с разумом.

Я заснул около часу ночи.

Государя я увидел двадцать третьего сентября.

Поезд в Царское Село шёл из Витебского вокзала. Я ехал один, без Северцова, в обыкновенном служебном вагоне для приближённых лиц. Со мной в купе сидел флигель-адъютант, молодой граф Граббе, который мне был обыкновенным сопровождающим. Он по дороге не разговаривал.

В Царское Село мы приехали к полудню. У вокзала ждал придворный экипаж. Дорога до Александровского дворца заняла четверть часа. Я в эту дорогу смотрел в окно. Парки в осеннем уборе, лужайки, лёгкий туман над водой. Это была обыкновенная царскосельская осень, какую я в моей памяти знал по картинам Бенуа.

Государь меня принял в малом кабинете, в правом крыле дворца. Это была небольшая комната с двумя окнами на парк, со стенными панелями тёмного дуба, с большим письменным столом у одной стены, с двумя креслами у камина у другой. Государь стоял у окна. Когда я вошёл, он повернулся.

Это был государь.

Я его в моей памяти знал по портретам и кинохронике; в моих хабаровских встречах за пять лет (две аудиенции и одна короткая встреча на манёврах) я его видел вблизи. Сейчас, в Александровском дворце, в малой комнате, без свиты, без церемоний, он мне показался другим. Меньше ростом, чем я помнил. Тоньше в плечах. Бледнее лицом. Глаза серо-голубые, с грустным выражением, какое у него обыкновенно стояло. Аккуратно подстриженная борода. Кожа чистая. Костюм гражданский, обыкновенный серый сюртук, без всяких регалий. Возраст тридцать семь лет.

Он шагнул мне навстречу.

— Николай Иванович.

— Государь.

Я поклонился. Он мне в ответ поклонился ниже, что меня удивило: я этого от него не ожидал. Я к нему подошёл. Он протянул руку. Я её принял. Он мою долго не отпускал.

— Николай Иванович. Я Вам так рад.

— И я Вам, Государь.

— Я Вас вызвал, потому что я Вас хотел видеть. У меня к Вам ничего служебного нет на сегодня. У меня к Вам человеческое. Прошу.

Он указал на кресло у камина. Я сел. Он сел напротив. Молодой лакей в чёрном принёс чай и тихо удалился. В кабинете остались только мы вдвоём.

Государь долго молчал. Я тоже. У меня обыкновенно в разговорах с ним была привычка не спешить.

Потом он сказал тихо:

— Николай Иванович. Я Вам должен сказать одну вещь, прежде чем мы пойдём дальше.

— Слушаю, Государь.

— Я Вам должен сказать спасибо. За все эти пять лет. За Ваш рескрипт. За Ваши письма. За Ваши приезды. За Ваше январское письмо особенно. За то, что Вы у меня в моих самых тяжёлых решениях стояли рядом, хоть и в Хабаровске. У меня без Вас этого решения по Думе не было бы. Я это знаю. Я Вам за это благодарен по-человечески.

— Государь. Это я Вам должен благодарность сказать.

— За что?

— За то, что Вы пять лет назад в первом моём рескрипте поставили мне доверие, которого я в начале не заслуживал. Я его потом долго отрабатывал. И за то, что Вы за прошедшие годы ни разу не дёрнули меня и не сказали «не лезьте». Многие государи на Вашем месте дёрнули бы. Вы не дёрнули. Это дало мне возможность сделать в крае то, что я сделал.

Государь посмотрел на меня. У него глаза слегка увлажнились.

— Николай Иванович. Я Вам ещё одно скажу. У меня здесь, в моём кабинете, в верхнем правом ящике моего письменного стола лежит шкатулка. В этой шкатулке у меня лежат все Ваши письма за пять лет. Их сорок одно. Я их пронумеровал. У меня в тяжёлые дни обыкновенно их перечитывают по очереди. Они мне очень помогают. Я Вам это говорил уже в письме, но я Вам сейчас это говорю лично, чтобы Вы знали, что я это говорил правду.