Красный генерал Империи 2 (СИ) - Смолин Павел

— Государь. У меня тоже есть шкатулка. У меня в верхнем правом ящике письменного стола в Хабаровске лежат Ваши письма за пять лет. Их шестнадцать. Я их тоже перечитываю.

Государь чуть улыбнулся.

— У нас с Вами обыкновенно симметрично.

— Симметрично, Государь.

Мы помолчали.

— Николай Иванович. Я Вас сегодня позвал не только для благодарности. У меня к Вам есть один большой вопрос. Я бы хотел Ваш совет.

— Слушаю.

— Дума открывается в марте. У меня к её открытию должна быть выработана позиция. Витте мне предлагает одну. Куропаткин другую. Победоносцев третью. Великие князья четвёртую. Государыня-мать пятую. Я между ними не могу выбрать. Я Вас прошу: скажите мне, что Вы об этом думаете.

Я подумал.

— Государь. Я Вам скажу не позицию, а одно соображение. Если у Вас в марте откроется Дума, и Вы её на открытии встретите как обыкновенную свою канцелярию, она у Вас обидится с первого дня. Если Вы её на открытии встретите как Ваших товарищей по работе, она у Вас будет работать как Ваши товарищи. От Вашего первого слова к ней зависит её первый год.

— Что именно я ей должен сказать?

— Я Вам так скажу, Государь. Не «соблаговолил учредить». А «жду от вас работы». Не «обсуждайте, и я учту». А «обсуждайте, и я приму с Вашим участием». Это два разных тона. Первый ставит Думу под Вас. Второй ставит её рядом с Вами. Я бы советовал второй.

Государь долго молчал.

— Николай Иванович. Это очень крупный совет.

— Это крупный совет, Государь. Я бы его не давал, если бы Вы меня не спрашивали.

— Я Вас спрашивал. Я Ваш совет беру.

— Государь. И я Вам ещё одну вещь скажу. Если Вы пойдёте по второму тону, у Вас в Думе будет место для одного-двух человек, которых Вы туда назначите от себя. Не для контроля, а для связи. Я бы Вам в этом качестве рекомендовал двоих. Первый Витте, если он согласится совмещать. Второй Кондратенко из Артура, если он согласится оставить крепость.

Государь поднял брови.

— Кондратенко?

— Кондратенко, Государь. Он у меня в моих представлениях один из тех русских людей, которые в любом порядке работают одинаково хорошо. У него за плечами Артур, у него за плечами полтора года стояния в обороне, у него за плечами один из самых тонких профессиональных умов в нашей армии. Он в Думе своим присутствием задал бы тон, какого никто другой задать не смог бы.

— Я подумаю.

— Подумайте.

Мы помолчали. Государь налил себе ещё чая.

— Николай Иванович. Третий вопрос. Не Ваш, а мой собственный.

— Слушаю.

— У меня в Петербурге за прошедшие месяцы стало много шуму вокруг социал-демократов. У меня министр внутренних дел докладывает, что они готовятся к Думе. У меня охрана при дворе пишет на них целые тома. У меня великий князь Сергей Александрович, упокой Господи его душу, в своё время требовал их разгромить. У меня нынешние мои советчики говорят разное. Я Вас прошу: что Вы об этих людях думаете?

Я подумал. Подержал паузу.

— Государь. Я Вам скажу не очень любимое в Петербурге мнение. Я считаю, что социал-демократы у нас в России есть не враги, а необходимость. У них в их идеях есть ошибки, и эти ошибки им самим со временем будут видны. Но у них в их идеях есть и правота, и эта правота в нашей нынешней России больше нигде не имеет голоса. Если их в Думу пустить, у них будет голос, и через этот голос мы будем слышать ту часть страны, которую мы иначе не услышим. Если их в Думу не пустить и держать в подполье, у них голос всё равно будет, но не в Думе, а на улице. На улице это всегда хуже.

Государь долго молчал.

— Николай Иванович. Я Вас понял. У меня в этом вопросе есть много сомнений. Я Вас понял.

— Государь. Я Вам последнее. Если Вы их в Думу пустите, у меня к Вам через год-два будет ещё один разговор. Не сегодняшний. Я об этом разговоре сейчас не готов.

— Какой это разговор?

— Государь. Это разговор о том, что у Вас, кроме Думы, в стране есть ещё одна сила, которая постепенно делается заметной. Она пока маленькая, и я бы её сейчас Вам в качестве вопроса не ставил. Но через год-два она будет крупнее, и тогда я Вам её предложу как тему для совета.

— Это та сила, о которой я думаю?

Я посмотрел на государя.

— Государь. Я не знаю, о какой Вы думаете. Я думаю о людях, которых Вам в Вашей семье обыкновенно ставят в пример как опору. У меня к ним лежит особый взгляд. У меня в моих наблюдениях по краю и по железной дороге собралось то, чего у Вас в обыкновенной семейной переписке нет. Я Вам этого сейчас не предъявляю, потому что у меня самого ещё не всё в порядке. Через год-два будет в порядке.

Государь долго смотрел на меня. У него на лице ничего не двигалось, но в глазах появилось что-то долгое и тяжёлое.

— Николай Иванович. Я понимаю, о ком Вы говорите.

— Понимаете, Государь.

— Я Вам отвечу так. Я в моей семье обыкновенно молчу о том, что в ней не в порядке. Я в моей семье у меня люди, которых я люблю по-родственному, и среди них есть люди, которых я люблю меньше, и среди них есть люди, которых я люблю с грустью. Я Вашему разговору через год-два открыт. Я Вас послушаю. Я заранее ничего не обещаю.

— Я ничего не прошу, Государь.

— Я знаю.

Мы помолчали ещё.

Государь налил мне чая. Подал чашку.

— Николай Иванович. У меня к Вам ещё одна просьба. Не служебная.

— Слушаю.

— Я бы хотел, чтобы Вы пожили в Петербурге подольше. Не на неделю и не на месяц. На полгода, на год. У меня впереди тяжёлые месяцы: Дума, выборы, обсуждения, кадровые решения. У меня без Вас рядом будет холодно. Я Вас прошу. Откажетесь, я пойму. Но я Вас прошу.

Я посмотрел на государя.

Я в эту минуту понял, что у меня сегодня решается одно из самых больших дел в моей второй жизни. Если я скажу «да», я в Петербурге останусь надолго, и моя приамурская жизнь, которую я пять лет строил, останется без меня. Селиванов её будет держать, и держать он её будет хорошо, но это будет уже другая жизнь, в которой я буду гостем, не хозяином.

Если я скажу «нет», у государя в его тяжёлые месяцы рядом не будет того старшего, у которого он привык спрашивать. И моя двенадцатого года работа с ним, которая у меня в плане, у меня сама собой развалится, потому что без сегодняшнего «да» у меня не будет того доверия, какое требуется для двенадцатого года.

Я подумал.

И сказал:

— Государь. Я останусь. На сколько Вам нужно.

Государь посмотрел на меня. У него глаза в этот момент заблестели.

— Спасибо, Николай Иванович.

— Не за что, Государь.

Мы пожали руки. У него рука была сухая, тонкая. У меня обыкновенная стариковская.

В четыре часа я вышел из дворца. Граббе ждал у подъезда. Мы сели в экипаж и поехали обратно к вокзалу.

В вагоне я долго сидел у окна. Смотрел, как за окном идёт обыкновенная Царскосельская осень с длинными косыми лучами вечернего солнца через парки.

Я подумал, что у меня сегодня вечером в Хабаровске остаётся всё то, что я там пять лет строил, и оно теперь будет работать без меня. Селиванов станет на моё место не формально (я генерал-губернатора не оставлю, я останусь им в форме отпуска), а фактически. Северцов поедет со мной в Петербурге. Кречетов после трёх недель у Витте поедет обратно в Хабаровск, к лазарету. Артемий поедет за ним.

Я подумал, что у меня сегодня по существу началась моя третья жизнь в этой жизни. Первая была советская. Вторая хабаровская, приамурская, дальневосточная. Третья теперь будет петербургская.

Я в этой третьей жизни буду делать ту работу, которую я в моих планах называл «двенадцатый год». Эта работа, я понимал теперь, начиналась не в двенадцатом году. Она начиналась сегодня, двадцать третьего сентября пятого года, в малом кабинете Александровского дворца, в моём «да» на просьбу государя.

С этой мыслью я заснул, прислонившись головой к стенке вагона, и проспал всю обратную дорогу до Петербурга.

Артемий меня разбудил на Витебском вокзале.