Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Аржанов Алексей

— Ртищев хром, — сказал Сергей от двери.

— Хромой офицер в трактире у извозчиков как раз никого не удивит. А проводить серого можешь ты. Издали.

Сергей и барон переглянулись, и по этому взгляду я понял, что отец и сын в первый раз за долгое время думают одинаково.

— До воскресенья, — сказал барон. — А после, ежели твой серый не явится, истопника в полицию, и не спорь.

— Не буду.

Одно я отметил себе отдельно, когда шёл к себе. Записи мои по эфиру, те, что Виллие велел держать в одном списке, в печь не попали. Они лежали у меня, а не на столе барона, и это единственное, чему я в ту ночь по-настоящему обрадовался.

Бумаги общества, сгоревшие в печи, оказались единственной потерей, о которой я не пожалел.

Порфирий Саввич, наш стряпчий, держал их в двух списках. Он завёл эту привычку с бумаг о передаче двора, когда возил копии по ведомству, и с тех пор всякий лист у него существовал дважды. Я смеялся над этим поначалу. Теперь не смеялся.

Он привёз мне второй список через два дня и сам вызвался разложить перед бароном всё дело по статьям, потому что Пётр Кузьмич, как компаньон, имел на это право, а спрашивал последний раз ещё в первую зиму.

И вот мы сидели в кабинете, проветренном, с новым сукном на столе, и Порфирий Саввич раскладывал листы, а я говорил.

Стряпчий наш был человек сухой, точный и не любивший слов, где хватало цифры. Он раскладывал листы так, как я раскладываю инструмент перед работой, каждый на своё место, и по одному этому я понимал, что итог внизу ему нравится.

— Первое, Пётр Кузьмич. Соль.

— Хина, — уточнил барон, устраиваясь в кресле. — Говори по-людски.

— Хинная соль. Куб за Рогаткой варит пятую закладку. Выход против старого куба впятеро, я обещал, и он вышел. Соль идёт фунтами, а не унциями. Берут аптеки, кроме Функовой, берёт Мариинская для обозов, взяли два госпиталя. — Я положил перед ним лист. — Вот что она принесла за весну. Больше, чем трубки и градусники за всю прошлую зиму вместе.

Барон поглядел на цифру и поднял брови.

— Это с одного куба?

— С одного. А Виллие ждёт пробную партию для армии. Ежели она пройдёт, куб понадобится второй.

— С ума сойти…

— Второе, — продолжал я. — Трубки. Сила Гордеич режет их дюжинами и с каждой проданной под клеймом наша с вами доля. Третье, градусники Акима Фадеича, те же дюжины, идут по лекарям в Москву и в Ригу. Ваша четверть сверху, Пётр Кузьмич, за эти полгода выросла.

— Четверть… — Барон крякнул с удовольствием. — Загряжский своего рысака давно проел. А градусники всё несут. Дальше.

— Дальше инструмент Шамшева. Зажимы с защёлкой берут госпитали, и берут не по одному. Доход пополам, как уговаривались. Сверху ещё мои собственные инструменты. Пробы коры просели из-за даровых бумаг Функа, врать не стану. Но Виллие велел описать мою пробу для военной фармакопеи, и когда она там встанет, за пробой пойдут к нам, а не к Функу, потому что армия верит книге, а не аптекарю.

— А больные?

— Больные платят. — Я помолчал, потому что это было для меня самым новым. — Круг её превосходительства Хвостовой оказался широк. Дамы везут ко мне кожу, старики сердце, отставные колени. Платят так, что жалованье всем нашим людям на дворе кроется само, без вашего кошелька и без моего.

Порфирий Саввич подвинул барону последний лист.

— Итог за весну и начало лета, Пётр Кузьмич. Внизу.

Барон поглядел на итог, потом на меня и потом опять на итог.

— Михайло, — сказал он медленно. — Ты понимаешь, что твой двор себя окупил?

— Понимаю. Я это посчитал на прошлой неделе и не поверил, оттого и позвал Порфирия Саввича считать заново.

Год назад я считал хину унциями и жил на жалованье лекаря. Полгода назад мы вчетвером сидели над картой города и не знали, с чего двор будет жить первые месяцы. Нынче он жил сам. Это была новая ступень, и я стоял на ней обеими ногами, и ощущение было непривычное, как после долгой болезни, когда впервые встаёшь и не понимаешь, отчего не кружится голова.

— Окупил! — Барон хлопнул по столу. — За несколько месяцев! Я, когда деньги давал, считал так. Пропадут, не жалко, зато Сергею глаз сберегли. Вернутся через пять лет, слава богу. А они через полгода вернулись и ещё несут!

Он поднялся, прошёлся мимо меня по кабинету, остановился у печи и постучал пальцем по холодной дверце.

— А ведь этот, — он кивнул на топку, — вот это самое Капитон и жёг. Понимал, шельма, куда суёт.

— Понимал тот, кто ему платил, — ответил я. — Вот вы сейчас увидали цифру, Пётр Кузьмич, и порадовались. А теперь увидьте её так, как её видят с Гороховой. Полгода назад мы были лекарем с жалованьем и аптекарем. Нынче двор кормит два десятка человек, варит соль, режет инструмент, принимает больных и печатает книгу. И на нас глядят с Гороховой и считают то же самое, только с другим чувством.

Барон перестал стучать по дверце.

— Ты к чему это?

— К тому, что теперь нам есть что терять. И они это знают лучше нас. Потому и лезли в кабинет с долотом, а не в трактир с кулаками. С теми, у кого ничего нет, так не воюют.

В кабинете помолчали. Порфирий Саввич аккуратно складывал листы.

— Что ж, — сказал барон наконец. — Пусть глядят. Я, Михайло, двадцать лет в полку служил и знаю одно. Крепость, в которую лезут с подкопом, а не с приступом, это крепость, которую взять боятся. — Он вернулся в кресло. — Настасья твою тетрадь с алебастром обещалась заново нарисовать, по твоему рассказу. А Штосс твой со столбцами и так всё помнит. Так что не о том горюй.

— Я не горюю, Пётр Кузьмич.

— Вижу, что не горюешь. Вот это меня и тревожит.

Недели до Павловска прошли у меня так, как проходят, когда ждёшь одного дня, а живёшь всеми остальными.

Дальше разбирались с гипсом.

Ермолаю сняли камень. Шамшев резал повязку своим горбатым ножом при половине слободы, собравшейся у ворот двора, и когда жёлоб раскрылся, плотник поднял руку, согнул, разогнул и сжал кулак. Рука была прямая. Слобода загудела, Мироныч утёр глаза рукавом и сказал, что это от дыма, а Ермолай на следующий же день вышел на леса, и мне пришлось стаскивать его оттуда лично.

За ним я снял повязку кожевникову подмастерью, и тоже прямо. Возчик ходил ещё в камне и жаловался мне на коня.

Человек в сером кафтане не появился.

Ртищев просидел в трактире у Сенной два воскресенья кряду, у окна, с чаем, и оба раза видел только извозчиков. «Серый кафтан» почуял. Люди этого сорта чуют, когда их человек замолкает, и мне оставалось признать, что нитка, на которую я рассчитывал, оборвана с того конца.

Капитона держали в чулане под замком, кормили и меняли повязку. Барон требовал полиции, я просил подождать до возвращения из Павловска, и он уступил, ворча, что я делаю из его дома острог. Что делать с истопником дальше, я и сам решил не сразу. Решил я одно и сказал это себе прямо. После. С этим человеком и с теми, кто за ним стоит, я разберусь после Павловска, потому что в Павловск надо ехать с ясной головой, а не с трактиром у Сенной в затылке.

Веко Сергея доходило. Он разминал рубец утром и вечером, как я велел, и делал это с таким усердием, что я велел убавить, покуда он не стёр себе бровь. Очки он носил уже только на солнце.

Описание пробы ушло Виллие, переписанное набело в трёх списках, потому что одному списку я больше не верил. Тетрадь с алебастром Настя нарисовала заново по моему рассказу, за три вечера, и вышло лучше сгоревшей.

Больные шли. Двор за Рогаткой принимал по десятку в день, и Никитин, оставленный там за старшего на дни моих отлучек, к концу месяца перестал бегать ко мне с каждым случаем и стал бегать через один. Я отметил это себе как лучшую новость лета.

Барон перед отъездом повторил мне свой наказ, тот самый, про Павловск и про троих, что слушают за каждым словом. Я сказал, что помню. Он сказал, что от этого ему не легче.

А потом пришёл день.