Рекрутъ (СИ) - Борчанинов Геннадий

Мимо пронёсся премьер-майор Рамзай, с обнажённой шпагой в руке, с завитыми буклями, торчащими из-под шляпы, весёлый и злой, словно творящееся вокруг кровопролитие бодрило его лучше любого снадобья. Он окинул нас внимательным взглядом, подмечая всё разом, и меня, и роту, и Климова, и знамя. Ничего не сказал, но я видел — он запомнил происходящее, всё подметил.

А потом слева, из плотного дыма, выдвинулась свежая прусская колонна.

Левальд направил в бой собственные резервы, прусский барабан бил наступление, и солдаты шли, как на смотре в Потсдаме, с примкнутыми штыками, ровными шеренгами. Второй эшелон, против нашего резерва, и в дыму их колонна казалась бесконечной, а наши ряды — жалкими и крохотными.

— Слева! — заорал я, что есть мочи, срывая голос. — Колонна слева!

Наша рота начала заворачивать фланг, торопливо, точно как пруссаки заворачивали перед нашей штыковой, вразнобой, не успевая. Я уже прикидывал, сколько мы продержимся против свежего батальона и сколько наших поляжет, как вдруг случилось то, чего не смог бы придумать ни один фантазёр.

Колонна дала залп, но не по нам. Слитно, ровно, в упор. Но не по нам.

К ней навстречу из того же дыма бежала её собственная первая линия, дрогнувшая, откатывающаяся назад, те, кого мы смяли и деморализовали. Синие бежали на синих, и свежий батальон, не признав в дыму, кто бежит на них, ударил по ним. Их можно было понять, когда из дыма на тебя валит толпа, никто не станет разбирать цвет мундира.

Я видел это с пугающей ясностью, дым словно специально рассеялся перед нами. Целый ряд бегущих пруссаков скосило, как серпом, уцелевшие останавливались, махали руками, разбегались в стороны, что-то кричали, но без толку, вторая шеренга дала ещё один залп туда же.

— Не стрелять! — крикнул я, хватаясь за ствол чужой фузеи, которую кто-то уже успел вскинуть. — Стой! Пусть сами!

По нашей линии прокатился короткий злой смешок, и мы смотрели, как хвалёный прусский орднунг заставляет пруссаков лупить друг дружку в дыму.

Этого их первая линия уже не выдержала. Одно дело — стоять против вражеских штыков, и совсем другое — когда по тебе стреляют свои же. Уцелевшие побежали кто куда, бросая ружья, и паника, как лесной пожар, начала распространяться по другим батальонам. Колонна второго эшелона запнулась, попятилась, смешалась, в неё начали вливаться бегущие, строй начал ломаться.

И тут сзади, из дыма, прозвучал громовой голос генерала-майора Румянцева.

— Вперё-ё-ёд! Не давай опомниться! Дожимай их, вперёд!

И мы пошли. Медленно, экономя дыхание и силы, но неотвратимо, как сама смерть. С каждым нашим шагом паника впереди нарастала.

По всему полю, справа и слева, со всех сторон, грянуло «ур-ра», и я орал вместе со всеми, окончательно срывая голос.

Из дыма справа поднималась в полный рост и шла вперёд вторая дивизия, вернее, то, что от неё осталось. Чёрные от пороха, оборванные, страшные. Они шли, пошатываясь, со штыками наперевес, и орали так, как орут люди, уже распрощавшиеся с жизнью. Мы сами едва не сцепились с ними в дыму, в суматохе, но сумели разойтись, окликнув друг друга, а потом наши линии слились в одну, и какой-то закопчённый солдат Киевского полка хрипел тихонько, обняв меня за шею.

— Пришли, родненькие, пришли, братцы, а мы-то уж…

Седой офицер второй дивизии, с рукой на перевязи, поймал за плечо нашего фельдфебеля.

— Чьи вы, братцы? Откуда?

— Резерв, генерала-майора Румянцева! — отвечал Климов.

Офицер просиял, отпустил его, заулыбался сам себе.

Пруссаки откатывались назад, сначала пятились, огрызались залпами, потом побежали, потом начали драпать. По-настоящему, бросая оружие, обозы, пушки, раненых. У ручья, накренившись, застряли брошенные прусские орудия, прислуга обрезала постромки и умчалась верхом на упряжных лошадях. Первые пленные задирали руки в гору, кричали что-то на немецком, и их просто отводили в тыл, как скотину с ярмарки, устало и деловито.

Вдогонку убегающим прошла казачья лава, с гиканьем и свистом, и мне почудился среди этого шума знакомый голос, но казаки умчались стремительно, развлекаясь и показывая свою удаль друг дружке на отстающих пруссаках. Упражнялись с саблями, можно сказать.

Преследовать нас никто не повёл. Люди просто останавливались, не обнаружив противника перед собой, стояли, качаясь, и глядели вслед бегущим. Сил не осталось ни у кого, кто-то опирался на фузею, кто-то садился на землю, кто-то блевал. Кто-то истерически смеялся, какой-то старый гренадёр просто лежал на траве и глядел в небо, целый и невредимый.

Бой покатился дальше, уже не бой, а просто избиение бегущих, и после него осталась тишина. В ушах звенело, вдалеке ещё постреливали, но после того, что было, это можно было назвать тишиной.

Я стоял, опираясь на фузею, и глубоко дышал, не веря, что всё кончилось. Руки тряслись, теперь тряслись, колени превратились в кисель, меня мутило. Штык мой был бурым от крови по самую мушку, шляпу я где-то потерял, сам не знаю, где именно. Во рту стоял неприятный привкус крови и пороха.

Победа. Виктория. Всё, как по учебнику.

Только в учебниках не пишут, какой ценой она даётся, не для империи, а для тех, кто видел эту победу изнутри.

Дым рассеивался клочьями, я осмотрелся вокруг, отыскивая взглядом своих. Своё капральство, свою артель.

— Троицкий полк, третья рота! Отзовись! — крикнул я и пошёл через поле, переступая через мёртвые тела.

— Тут! — первым подошёл Трифон, и от его присутствия сразу стало в разы спокойнее, хотя его вида испугались бы и черти в аду.

Сенька сидел на земле, прижимая к скуле грязную тряпицу, и даже сейчас ухмыльнулся, поймав мой взгляд. Андрейка Косой молча смотрел куда-то в сторону убегающих пруссаков, Егорка мелко и часто дышал, придерживая Кирилла за плечо, который шумно блевал, стоя на коленях. Никифор торопливо обшаривал карманы какого-то прусского офицера. Григорий молча вышел из дыма, вытирая нож подолом рубахи.

— Иваныч! — позвал я.

Стонали раненые, где-то дальше, у ручья, продолжали хлопать одиночные выстрелы.

— Господин капрал! — чуть громче крикнул я.

Я схватил за рукав пробегающего мимо солдата из второй роты.

— Капрала нашего не видел? Старый, седой, Тимофей Иваныч! — торопливо спросил я.

— Тама где-то… Вроде… — махнул рукой солдат, и я разжал хватку.

Махнул он туда, где по нам прокатилась конница.

Я пошёл дальше через поле, переступая через своих и чужих мертвецов, и звал, окончательно срывая голос.

— Иваныч!!!

Поле под Гросс-Егерсдорфом отзывалось тысячей разных голосов, стонами раненых и хрипами умирающих. Но ни один из этих голосов не принадлежал старому капралу, выходившему меня после порки.

Глава 25

Я шатался по полю, подходил к опушке, разыскивая Тимофея Иваныча и чувствуя, как цена Гросс-Егерсдорфа становится непомерно высокой. В лазарете его не оказалось, похоронная команда, которая начала уже рыть братскую могилу, тоже его не видела. Я спрашивал всех подряд, дошёл даже до артиллерийской позиции, где шуваловскими гаубицами командовал самый натуральный негр в мундире артиллерийского поручика.

— Чего тебе? — рыкнул закопчённый унтер-офицер в чине обер-фейерверкера.

— Капрала нашего ищу, Тимофея Иваныча, седой такой, — в сотый раз произнёс я.

— Не видели, — отрезал обер-фейерверкер.

— А это кто такой? — понизив голос, спросил я.

— Иван Абрамыч это, Ганнибал, — усталым тоном ответил унтер. — Что, арапов не видал, дярёвня?

Я удивлённо цыкнул зубом и покачал головой. Арапов я видал, и не раз, а вот деда «нашего всего» встретить даже и не ожидал.

Поиски выходили бесплодными, бесполезными, я даже перестал звать Иваныча, уже не веря, что он отзовётся. Ноги сами понесли меня обратно к роте, которую собирал по полю фельдфебель Климов.

Навскидку от третьей роты осталось в строю человек семьдесят. Потери не самые большие, но ощутимые, другие роты потеряли больше, не говоря уже о второй дивизии. От Нарвского и Киевского полков осталась едва ли половина, в других потери тоже оказались серьёзные. Даже двукратное преимущество не позволило фельдмаршалу Апраксину обойтись без потерь.