На заставе "Рубиновая" (СИ) - Март Артём

— Что ты хочешь сделать? — Забиулла с трудом открыл глаза. Взгляд его стал цепким, острым, несмотря на жар.

Стоун пожал плечами. Достал из внутреннего кармана смятые, местные деньги.

— Сходить на базар. Купить чего-нибудь лечебного. Может, болеутоляющую или антисептическую мазь. А заодно послушать, о чем говорят местные. Если кишлак чист, у нас есть… какое-то время. Ну а если нет… — он не договорил.

— Весь твой облик кричит, что ты чужой, — с презрением выдохнул Забиулла. — Ты не знаешь, как ведут себя люди. Ты будешь ходить здесь, как пес среди волков.

— Да? А я думал, отпущу бороду, сойду здесь за своего, — Стоун пригладил растрепанную, светлую и несколько редковатую, но длинную бороду.

— Как пес среди волков, — повторил Забиулла с нажимом.

— Нет, дорогой друг, — вздохнул Стоун. — Я буду ходить точно по нашей легенде: как ограбленный торговец, который боится каждой встречной тени.

Стоун снял свой грязный чапан. Под ним оказалась более темная, простая рубаха и шаровары, снятые с одного из людей Забиуллы. Они сидели на нем не идеально, но сойдет.

— А ты будешь лежать и стараться не умирать. Это твоя задача. Она сложнее.

Стоун нашел на полных мешках какие-то черные тряпки. Критически осмотрел их, отряхнул. Потом принялся наматывать на голову и шею, на манер куфии.

Забиулла хотел что-то сказать, но его снова пробил озноб. Он съежился, зубы его застучали. Стоун наблюдал за ним несколько секунд. Потом почесал немедленно зазудившую от старых тряпок шею.

— Я вернусь как можно быстрее, — сказал Стоун. — Не открывай дверь никому. Даже Кариму. Понятно?

Забиулла, стиснув зубы от озноба, кивнул. Его глаза в полутьме горели лихорадочным, упрямым огнем.

— Если что… уходи один. Понял, американец? — выдавил Забиулла. — Это приказ.

Стоун уже взялся за скобу двери. Остановился. Обернулся. На его обветренном, усталом лице на миг появилось что-то, отдаленно похожее на усмешку.

— Ты мне не командир, старик. А я не привык разбрасываться возможностями. Особенно возможностями выжить. Так что не подыхай, пока я не вернусь.

Еще не войдя в кишлак, мы почувствовали, как десятки невидимых взглядов ползают по спине, по нашим лицам, по оружию. И по носилкам с мальчишкой.

Мальчик на самодельных носилках из двух плащ-палаток и палок тихо стонал. Его темные глаза, полные животного страха, метались по явно знакомым крышам, но успокоения не находили.

Местные при виде нас бросали свои дела. Бесстыдно пялились. Казалось, совершенно не боялись советских пограничников. Привыкли. Лишь немногочисленные женщины отворачивались, стараясь лишний раз не смотреть на мужчин-чужаков.

Зато почти все смотрели на мальчишку.

Я заметил, что некоторые афганцы торопливо, нервно куда-то уходят. Кто-то закричал, будто бы звал кого-то. Весть о нашем появлении в кишлаке, о том, что пропавший мальчик нашелся, распространялась быстро.

Но еще быстрее нас окружили дети. Они широко улыбались, бормотали что-то на дари. Иногда звали нас на ломаном русском, не понимая слов: «Кадела? Ка? Кадела?». Жестами просили поделиться чем-нибудь съестным.

Громила принялся зло отмахиваться от мальцов, покрикивать на них. Но я остановил его.

— Знает кто-нибудь хоть слово на дари? — спросил я у бойцов. — Нужно найти, где живет парнишка.

Мы принялись подзывать ребят, давать им что у кого было в карманах. Фокс отдал несколько конфет-барбарисок. Я при этом показывал на пацаненка в носилках, которого уже окружила шумная ребятня:

— Хона? Дом? Где он живет?

— Где… Где его… Кор, — пытался спросить Фокс у широко распахнувшего рот и глаза мальчонки.

Не быстро, но ребятня все же сообразила, что нам надо. Какой-то совсем мелкий мальчонка принялся дергать меня за рукав, что-то бормотать и указывать вперед по улице.

Вот так, в окружении ребятни, мы и пошли по кишлаку, разыскивая дом раненого парнишки.

К счастью, искать пришлось недолго. Не прошло и пяти минут, как мы увидели его родственников. Я увидел, как в сопровождении нескольких радостных мальчишек к нам бежит тот самый парнишка, что приходил на заставу вместе с дедушкой. Да и старик не заставил себя долго ждать. Он показался очень скоро, бежал к нам неуверенной, аккуратной трусцой.

Оба первым делом бросились к раненому парню. Старик принялся обнимать его, что-то бормотать на дари. Парнишка в ответ просто расплакался. Потом дедок стал благодарно хватать и трясти руки несколько смутившимся Тихому и Ученому. Наконец, схватил за рукав и меня. Слов я не понимал, но и не нужно было. Старик рассыпался в благодарностях.

Когда я, наконец, растолковал ему, что нужно доставить парня домой, дед куда-то нас повел.

Не успели мы пройти и квартала, как на пути показался статный старик. Он шел не спеша, с достоинством. Одет был в белый чапан и такую же белую чалму. За ним шла пара взрослых мужчин, видимо, младших родственников. Лица у них были непроницаемые, какие-то каменные.

Я понял сходу — это старейшина. Тот самый Мухаммед-Рахим, о котором рассказывал мне замбоя Зайцев.

Старейшина вместе со своим эскортом остановился шагах в десяти от нас. Дедушка мальчишек тут же кинулся к нему. Стал что-то ему негромко рассказывать, указывать на нас рукой. Старейшина что-то сказал ему в ответ. Держался он скромно, но с достоинством.

— Салям алейкум, — нарушил, наконец, молчание старейшина. Голос его был ровный, безразличный, как поверхность горного озера.

— Валейкум ассалам, — кивнул я, не отводя взгляда.

Его глаза, темные, как изюминки, скользнули по носилкам, по лицу мальчика и его брата, по моему кителю.

— Вы нашли Ахмада. Аллах милостив. Его семья вам очень благодарна, — произнес он, но в голосе не было ни капли тепла. Это был отчет. Констатация.

— Он жив. Перелом ноги и небольшое сотрясение. Но испуган сильно, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Возможно, видел то, чего видеть не должен был. В горах.

Мухаммед-Рахим медленно перевел взгляд на меня. В его взгляде что-то дрогнуло — не испуг, а раздражение. Как у человека, которому надоело повторять одно и то же.

— Горы — дом для ветра, шакалов и джиннов. Иногда — для глупых мальчишек, — сказал он, пожимая узкими плечами. — Потому я и запрещаю детям играть там. Ахмад — прямое доказательство тому, что в горах, в ущелье — опасно.

«Вранье», — холодно и четко стукнуло у меня в голове. Но вслух я сказал иное:

— В горах мы нашли не только его. Трое мертвых. Двое душман, один — чужак. Пакистанец.

Старейшина замер. Его пальцы, перебирающие четки, остановились. Краешком глаза я видел, как один из мужчин позади него сделал едва заметное движение — рука потянулась к складкам чапана. Справа от меня Громила тихо, почти неслышно переставил ногу, разворачивая корпус так, чтобы его РПК смотрел в ту сторону. Он все понял без слов.

Старик, дед мальчишки, названного Ахмадом, как бы почувствовал напряжение и водил от меня к старосте ничего не понимающим взглядом.

— Ваш начальник не предупреждал, что вы прибудете в Чахи-Аб, — сказал старейшина Мухаммед-Рахим.

— Я здесь по его приказу, — ответил я. — Товарищ старший лейтенант распорядился доставить мальчишку домой.

Это была не ложь. Сразу после того, как мы нашли Ахмада, вышли на связь с заставой. Рацию развернули на тропе склона, а потому сигнал был гораздо четче. Я доложил Чеботареву, что были проблемы со связью, но и мальчишку мы нашли. Заметил, что неплохо было бы доставить его домой.

— Хорошо, только поторопитесь, «Рубин-2», — несколько раздраженно ответил начзаставы, — и как можно скорее покиньте ущелье. Конец связи.

— Он не предупреждал, — не отступал Мухаммед-Рахим.

— Вероятно, не успел, — пожал я плечами.

Старейшина немного помолчал.

— Кривое ущелье, — выдохнул, наконец, он, и его голос впервые стал тише, сдавленнее, — это плохое место. Я говорил вашему начальнику. Там гибнут люди. Не нужно туда ходить.