Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 (СИ) - Тарасов Ник

Папка Берга. Химия.

Мы с Иваном Дмитриевичем сидели в малом кабинете, превращенном в сейф. На столе лежал лист с формулами. C6H7O2(OH)3 + 3HNO3… Для человека девятнадцатого века это была абракадабра. Для меня — формула смерти и победы.

— Вы уверены, полковник? — Каменский, вошедший в кабинет неслышно, опираясь на трость, выглядел мрачнее тучи. — Вы просите остановить два пороховых завода. Вы требуете кислоту, которую, как мне сказали интенданты, днем с огнем не сыщешь. Вы хотите забрать весь хлопок, который идет на мануфактуры. Ради чего? Ради белого порошка, который, по вашим словам, мощнее черного в три раза?

Я поднял на него взгляд.

— Не в три, Ваше Высокопревосходительство. По метательной силе — в три. А по тактическому преимуществу — в десять.

Я положил ладонь на бумаги.

— Черный порох — это дым. После первого залпа артиллеристы слепнут. Они не видят, куда стреляют, корректировщики гадают на кофейной гуще. А «Красный проект» — это прозрачный воздух. Мы сможем бить прицельно, пока французы будут кутаться в собственной гари.

Каменский прошелся по кабинету, скрипя паркетом.

— Бездымный… Звучит заманчиво. Но мне докладывали, что эта дрянь нестабильна. Что она может рвануть прямо в казенной части. Или на складе, разнеся половину Москвы.

— Проблема стабилизации решена, — твердо сказал я, хотя внутри у меня всё сжималось от холода. Берг решил её на бумаге. А нам предстоит повторить это в чанах. — Нам нужна стерильность. Нам нужны промывки. Нам нужен холод.

— Холод… — фельдмаршал хмыкнул. — Чего-чего, а холода у нас в достатке.

Он резко остановился передо мной.

— Хорошо. Я даю добро. Но предупреждаю, Воронцов: если вы взлетите на воздух — я даже расстроиться не успею. А если вы сорвете поставки обычного пороха и не дадите нового — я вас повешу. Воскрешу и потом еще раз повешу.

— Принято.

— Что вам нужно? Кроме моей души и нервов?

— Завод, — сказал я. — Не в городе. Подальше от жилья. С доступом к воде. И полномочия реквизировать любую химию в радиусе трехсот верст.

Каменский взял перо.

— Завод найдете сами. А мандат… — он быстро черкнул несколько строк на гербовой бумаге. — Вот. Этим листком вы можете остановить любую мануфактуру и забрать всё, вплоть до медных тазов и последнего фунта селитры. Действуйте. Время не ждет.

Мы нашли его под Тулой, в десяти верстах вниз по Упе. Старый купоросный завод, принадлежавший разорившемуся купцу. Место гиблое, проклятое местными жителями за ядовитые стоки и желтый дым, который когда-то валил из труб.

Теперь здесь было тихо и пусто. Крыши цехов провалились, чаны заросли мхом.

— Идеально, — сказал я, спрыгивая с лошади в грязный снег. — Николай, доставай блокнот.

Николай Фёдоров, который, казалось, еще не отошел от телеграфной гонки, смотрел пустое окна.

— Егор Андреевич, это же руины. Тут крыс больше, чем кирпичей.

— Крыс выгоним. Стены есть — и ладно. Главное — удаленность. Если рванет, Тула только стекла вставит, а не сгорит.

Мы вошли в главный цех. Здесь пахло сыростью и старой серой.

— Значит так, Коля. Времени на раскачку нет. Здесь будет «Красный проект». Зона особого режима.

Я шел по разбитому полу, и в голове уже выстраивалась схема.

— Сюда — чаны для нитрации. Нужна керамика или свинец — чтоб с кислотой не реагировало. Много свинца. Обшиваем всё. Здесь — промывочные ванны. Вода должна течь рекой. Берг писал: «кислота должна быть вымыта до последней молекулы, иначе — самовозгорание».

Николай торопливо записывал, ломая грифель.

— Хлопок, — продолжал я, указывая на пустой склад. — Сюда будем свозить хлопок. Его нужно обезжирить. Выварить в щелочи. Потом высушить до хруста. Влажность — наш враг.

— А кислота? — тихо спросил Николай. — Вы говорили что в тех записях было про смесь. Азотная и серная. В строгой пропорции.

— Савелий Кузьмич уже работает над перегонными кубами. Мы поставим их в отдельном здании, за земляным валом. Чтобы если перегонка пойдет не так… ну, ты понимал.

Ближайшие две недели превратились в ад.

Если строительство телеграфа было битвой с пространством, то создание производства пироксилина стало битвой с материей.

Я спал по три часа в сутки, в бытовке, где из щелей дуло так, что вода в умывальнике к утру покрывалась коркой льда. Николай почернел от усталости, но его глаза горели фанатичным блеском, который прикоснулся к запретному знанию.

Самым страшным была кислота. Азотная кислота той концентрации, которая была нам нужна, дымила на воздухе рыжим «лисьим хвостом», разъедая легкие.

Рабочие, которых мы наняли (за тройную плату и освобождение от рекрутчины), поначалу разбегались при виде этих паров. Пришлось ввести военную дисциплину. Я лично надевал фартук, маску с угольным фильтром (примитивную, сделанную по моим чертежам тульскими шорниками) и вставал к чану.

— Смотрите! — кричал я сквозь маску, когда белая вата погружалась в адскую смесь. — Температура! Следить за термометром как за зеницей ока! Если поднимется выше двадцати пяти градусов — сбрасывайте всё в аварийный бак с водой! Мгновенно! Иначе мы тут все превратимся в пар!

Термометры были нашей главной ценностью. Я заказал их у Митяя, и он сделал шедевры — длинные стеклянные трубки со спиртом, подкрашенным в красный цвет, выверенные до доли градуса.

Однажды ночью меня разбудил дикий крик.

Я вылетел из бытовки в одних подштанниках, на ходу натягивая сапоги. Над цехом нитрации поднималось зловещее рыжее облако.

Внутри царила паника.

— Греется! — орал Николай, пытаясь закрыть вентиль подачи кислоты, но вентиль заклинило. — Егор Андреевич, реакция пошла в разнос! Тридцать градусов! Тридцать два!

Рабочие в ужасе жались к стенам. Чан вибрировал, внутри бурлило и клокотало, выбрасывая едкие брызги.

Ещё пару градусов — и начнется цепная реакция разложения. Взрыв разнесет цех в щепки.

— Захар! — заорал я, хватая ведро с колотым льдом, который мы заготавливали тоннами. — Лёд! Тащи лёд! Все, быстро!

Я подбежал к чану, чувствуя, как кислотные пары жгут носоглотку даже сквозь повязку.

— Обкладывай стенки! — скомандовал я, высыпая лед в рубашку охлаждения. — Воды! Больше воды в контур!

Захар и двое самых смелых мужиков подтащили бадьи. Мы сыпали лед, молясь всем богам химии.

Термометр замер на отметке тридцать пять. Красная черта была на сорока.

Секунда. Две. Три.

Столбик дрогнул и медленно, неохотно пополз вниз.

— Фух… — выдохнул Николай, сползая по стене. Лицо у него было белым, как мел. — Пронесло.

Я посмотрел на трясущиеся руки рабочих.

— Всем выйти! Проветрить цех! Николай, проверь мешалку. Почему встала?

— Ремень лопнул, — сипло ответил он. — Кожа не выдержала паров.

— Значит, цепи. Ставим цепную передачу. Никакой кожи. Никакой органики рядом с кислотой.

На следующий день приехал Каменский.

Он вышел из кареты, поморщился от запаха оксидов азота, которые висели над долиной, и посмотрел на меня.

— Живы?

— Пока да.

— Где результат, Воронцов? Я уже месяц кормлю ваши аппетиты. Пушки голодают.

— Идемте.

Я повел его в сушильню. Это было самое чистое место на заводе. Здесь, на деревянных стеллажах, лежали пласты желтоватого вещества, похожего на войлок.

— Это что? — фельдмаршал недоверчиво потыкал тростью в пласт. — Мыло? Хлеб?

— Это смерть, Ваше Высокопревосходительство. Пироксилин. Стабилизированный, промытый, обезвоженный спиртом.

Я взял небольшой кусочек, вышел на улицу и положил его на плоский камень. Достал огниво.

— Смотрите.

Искра упала на «войлок».

Пшшш!

Не было ни дыма, ни копоти. Только яркая, мгновенная вспышка желтого пламени. Секунда — и на камне ничего не осталось. Чисто.

Каменский отшатнулся, его глаза расширились.

— Быстро… — прошептал он. — И без остатка?

— Полностью превращается в газ. Давление в стволе будет чудовищным. Нам придется лить новые пушки, Михаил Федорович. Старые чугунные может разорвать. Нужна сталь. Тигельная сталь, которую мы с Григорием и Строгановым сейчас пытаемся масштабировать.