Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 (СИ) - Тарасов Ник

Фельдмаршал смотрел на пустое место на камне, где мгновение назад лежал кусочек ваты.

— Значит, новая артиллерия… — он задумчиво постучал тростью по сапогу. — А если… если зарядить этим старые пушки? Уменьшив навеску?

— Можно. Но риск есть. Зато дальность вырастет в полтора раза сразу.

— В полтора раза… — он прищурился, глядя на запад. — Это значит, мы сможем расстреливать французские батареи, не входя в зону их огня. Это значит… это значит победа, Воронцов.

Он повернулся ко мне и впервые за все время улыбнулся. Не саркастически, а по-настоящему.

— Вы получили свои полномочия, полковник. Но теперь я даю вам еще кое-что.

Он махнул рукой адъютанту. Тот поднес кожаный портфель.

— Здесь векселя. Золото. Сколько нужно, чтобы этот завод работал не в одну смену, а круглосуточно?

— Люди, — сказал я. — Мне нужны не деньги, а люди. Грамотные. Химики, аптекари, студенты. Крестьяне не понимают химии, они боятся. Мне нужны те, кто отличает кислоту от щелочи.

— Будут, — отрезал Каменский. — Я выпотрошу Московский университет. Я пришлю вам всех недоучек, всех лаборантов. Учите их. Муштруйте. Но к лету мне нужно десять тысяч пудов этого… чертова мыла.

Он сел в карету.

— И, Воронцов… поставьте свечку. За то, что тот чан не взорвался. Я слышал.

Карета уехала. Я остался стоять посреди грязного двора, вдыхая кислый воздух.

— Десять тысяч пудов, — пробормотал подошедший Николай. — Это ж пол Урала из ваты. Где мы столько хлопка возьмем?

— Иван Дмитриевич найдет, — ответил я, глядя на трубы, из которых валил предательски рыжий дым. — Даже если ему придется раздеть всю Бухару до нитки. Работаем, Коля. Красный проект только начался.

Москва встретила нас не колокольным звоном, а бумажной метелью. Если в Подольске войну ковали из свинца и меди, а на заводе под Тулой варили из кислот, то здесь, в старинном особняке на Волхонке, который мы реквизировали под «Штаб Связи», война превращалась в чернила, сургуч и бесконечные столбцы цифр.

Я стоял в центре большой бальной залы. Паркет, помнивший легкие шаги дам в кринолинах и звон шпор кавалергардов, теперь был заставлен грубыми конторскими столами. Вместо музыки здесь стоял сухой, дробный перестук нескольких телеграфных ключей и шелест бумаги.

— Егор Андреевич, штатное расписание по Четвертому корпусу готово, — ко мне подошел Николай Федоров. Он выглядел измотанным, но в глазах горел тот самый огонек административного азарта, который я так ценил. — Мы отобрали семь офицеров из последнего выпуска школы. Трое пойдут на узловые станции, четверо — в мобильные группы при штабе.

— Мало, — я пробежал глазами список. — Нам нужно дублирование. Если одного убьют или свалится с тифом, кто сядет за ключ? Денщик?

— Больше нет, — развел руками Николай. — Людей с допуском первой категории — кот наплакал. Мы выгребаем всё, что есть.

Я вздохнул и подошел к огромной карте западных губерний, занимавшей всю стену. Красными нитями на ней были отмечены линии телеграфа. Черными булавками — станции. Это была нервная система империи, и сейчас мне предстояло стать ее мозгом.

Идея централизованного «Штаба Связи» родилась не от хорошей жизни. Пока линия была одна, я мог контролировать ее лично, мотаясь между станциями. Но теперь, когда сеть расползалась веером к Вильно, Киеву и Риге, ручное управление стало невозможным. Армии нужен был единый центр. Диспетчерская. Место, где сходятся все нити.

— Ладно, Коля. Давай сюда папку с проектом приказа. Будем обдумывать структуру.

Я сел за стол и окунул перо в чернильницу.

То, что я создавал, было чудовищно для военной бюрократии 1811 года. Я ломал вековые устои субординации. В моей схеме поручик-связист, сидевший на «ключе», обладал властью большей, чем иной генерал, потому что через его пальцы проходила воля Главнокомандующего.

«Начальник смены Штаба Связи, — писал я, — подчиняется лично начальнику Штаба и Главнокомандующему. Никакие иные чины, вплоть до командующих армиями, не имеют права вмешиваться в работу операционного зала, требовать передачи сообщений в обход очереди или изменять шифры».

— Ты понимаешь, что нас за это съедят? — спросил Николай, заглядывая мне через плечо. — Старые генералы взвоют. Какой-то поручик будет указывать им, когда можно говорить, а когда молчать?

— Пусть воют, — я поставил жирную точку. — Главное, чтобы Каменский подписал. А он подпишет. Потому что он видел, как работает скорость. Да и он уже одобрил то, что тут написано.

Следующие три дня превратились в бюрократический ад. Мы с Николаем и парой толковых штабных писарей разрабатывали должностные инструкции. Мы прописывали каждый шаг.

Как принимать смену. Как проверять линию. Что делать, если сигнал слабеет. Как уничтожать коды при угрозе захвата.

Особое место занимал «Плавающий ключ».

В кабинете Берга я наглядно убедился, что враг не дремлет. Если они могли перехватывать курьеров, они найдут способ для того, чтоб подслушать, подсмотреть — вариантов масса.

Поэтому я и ввел систему ежедневной смены шифров.

— Смотри, — я разложил перед собранными офицерами таблицы. — Это не просто набор букв. Это ваша жизнь и смерть армии. Каждый день в полдень, по сигналу точного времени из Москвы, код меняется. Таблица номер один сменяется таблицей номер два. Если вы проспали, если вы перепутали день недели — вы глухи и немы. Вы выпадаете из системы.

Офицеры — мои бывшие ученики — кивали. Они понимали. Они были технократами новой волны, для них точность стала религией.

Но настоящая битва ждала меня не здесь, среди единомышленников, а в ставке.

Совет у Каменского собрал весь «цвет» старой гвардии. Золото эполет слепило глаза, от запаха пудры и одеколона першило в горле. Генералы сидели за длинным столом, как на портрете в галерее — важные, надутые, уверенные в своей непогрешимости.

И я, в своем скромном полковничьем мундире, с папкой «Устава телеграфной службы» под мышкой.

— Итак, господа, — проскрипел Каменский, восседавший во главе стола. — Полковник Воронцов утверждает, что нам нужна новая иерархия. Что без его «волшебных таблиц» и особых полномочий для его «телеграфистов» мы проиграем войну еще до первого выстрела.

Генерал Беннигсен, сухощавый и желчный, тот самый, который в моей истории участвовал в заговоре против императора Павла I, брезгливо фыркнул.

— Полноте, Михаил Федорович. Мы воевали при Аустерлице, мы били турок. И как-то обходились без шифрованных таблиц, которые меняются каждый день, как перчатки у кокотки. Зачем усложнять? Зачем давать власть каким-то мальчишкам с проволокой?

— Потому что при Аустерлице мы проиграли, — жестко ответил я, не дожидаясь разрешения. — И проиграли, в том числе, из-за потери управления.

Зал загудел. Сказать такое в лицо ветеранам было наглостью.

— Вы забываетесь, полковник! — рявкнул тучный генерал с багровым лицом. — Вы хотите сказать, что я, командующий корпусом, должен спрашивать разрешения у лейтенанта, чтобы отправить донесение⁈

— Вы должны передать донесение по форме, Ваше Превосходительство, — спокойно парировал я. — В зашифрованном виде. И если оператор скажет, что линия перегружена приоритетным сообщением из Ставки, вы будете ждать. Потому что иначе ваше донесение превратится в шум, который заглушит приказ об атаке для всей армии.

— Это возмутительно! — генерал ударил кулаком по столу. — Это подрыв единоначалия! Я требую, чтобы телеграф при моем штабе подчинялся мне! И только мне!

Я повернулся к Каменскому. Старый фельдмаршал наблюдал за перепалкой с прищуром, словно ястреб, следящий за схваткой мышей.

— Иван Михайлович, — обратился я к багровому генералу, но глядя на Каменского. — Представьте, что французы, взяли в плен нашего связиста, под пытками обучились азам телеграфии и потом подключились к проводу. Это несложно, поверьте инженеру. Если мы будем передавать тексты открыто, или использовать один и тот же шифр годами, как это принято в дипломатии… Наполеон будет читать ваши приказы раньше, чем их получат ваши полки.