Змий из 70х (СИ) - Симович Сим

— Слышал, смена выдалась… насыщенной, — Исай сделал паузу, в которой читалось абсолютное знание всех ночных тайн Москвы. — И в высоких кабинетах, и в глубоких подвалах. Ты заставляешь старое сердце отца биться чаще, Альфонсо.

— За твое сердце я спокоен, оно у тебя железное, — парировал Змий, чуть кривя губы. — Твоя посланница передала просьбу весьма доходчиво. Судя по всему, казахские партнеры останутся довольны, а твои контракты будут подписаны.

Исай тихо, раскатисто рассмеялся в трубку.

— Виктория умеет быть убедительной. Умная девочка. И очень… исполнительная.

Ал лишь хмыкнул, глядя в потолок своей темной прихожей. Исполнительная. Если бы всемогущий дипломат только знал, в какие игры на самом деле играет эта зеленоглазая дьяволица, стравливая их друг с другом и виртуозно дергая за ниточки мужского тщеславия. Но разрушать иллюзии отца Ал не стал. В конце концов, в этой странной, порочной семейной геометрии у каждого была своя роль, и обоих мужчин это пока устраивало.

— Она втянула меня в русскую рулетку, пап, — вдруг совершенно спокойно, без привычной светской бравады произнес Ал.

На линии повисла долгая, тяжелая тишина. Треск трансатлантических кабелей казался оглушительным. Когда Исай заговорил снова, из его голоса исчезла вся ирония. Остался только жесткий, лязгающий металл и глухая, первобытная отцовская тревога.

— Что ты сейчас сказал?

— Наган. Один патрон в барабане. Местный колорит проверки на профпригодность от твоих новых друзей, — Ал потер переносицу свободными пальцами. — Всё обошлось. Но передай своей умной девочке, что если она еще раз устроит мне такой сюрприз, я лично выпишу ей направление в психиатрию.

Исай шумно выдохнул дым прямо в трубку.

— Я… поговорю с ней. И с ними. Этого не было в уговоре.

Голос отца прозвучал так, что Ал на секунду даже пожалел Бахыта и всех тех, кто решил сыграть с доктором Змиенко в эти бандитские игры. Исай своих не бросал, а за единственного сына всемогущий дипломат мог стереть в порошок любую мафию, не вставая с плетеного кресла в Гаване.

— Не бери в голову. Я сам согласился, — Ал смягчил тон, чувствуя, как внутри разливается странное, давно забытое теплое чувство. — Как там остров свободы?

— Жарко, сын. Ром льется рекой, Фидель толкает речи по шесть часов кряду. А я сижу здесь и думаю, какого черта мой гениальный мальчик постоянно ищет способ свернуть себе шею в заснеженной Москве, — Исай устало вздохнул. — Ты играешь с огнем, Альфонсо. Твоя гордость однажды не оставит тебе выхода.

— Я знаю, Исай. Я думал об этом всю дорогу до дома, — честно признался хирург. — Но пока мои руки не дрожат, я буду играть по своим правилам.

— Упрямец, — в голосе отца скользнула искренняя, теплая усмешка. Усмешка человека, который видел в сыне свое собственное, пугающе точное отражение. — Иди спать, хирург. Отдыхай. И… спасибо тебе. За эту ночь.

— Бывай, пап. Привези мне хороших сигар.

Ал опустил трубку на рычаг. Короткие гудки отбили ритм и стихли.

Он постоял еще с минуту в темном коридоре, прислонившись затылком к прохладным обоям. Разговор с Исаем, их колючая, сложная, но абсолютно настоящая семейная связь каким-то чудесным образом рассеяла утреннюю меланхолию. Чувство выстуженной пустоты отступило. У него был отец, который понимал его демонов лучше всех, была Лера, к которой он обязательно поедет вечером, и была целая жизнь в этом странном, безумном времени.

Ал прошел в спальню, скинул халат и наконец-то забрался под тяжелое одеяло. Едва голова коснулась подушки, лучший хирург столицы провалился в глубокий, исцеляющий сон без сновидений.

Глава 16

Сон был вязким и беспросветно глубоким.

Ал провалился в него, как в темный омут, едва успев стянуть одежду и коснуться головой прохладной подушки. Измотанное сумасшедшим напряжением последних суток тело просто отключилось, требуя абсолютного, глухого покоя. Ему не снились ни министерские палаты, ни подвалы с вооруженными казахами — только спасительная, исцеляющая темнота.

Но у судьбы и советского здравоохранения на этот вечер были совершенно другие планы.

Тишину спальни безжалостно разорвал пронзительный, дребезжащий треск телефона. Аппарат в коридоре надрывался с такой истеричной настойчивостью, будто от этого зависело спасение всего мира.

Ал глухо застонал, зарываясь лицом в подушку. Звонок не умолкал. Он монотонно ввинчивался в уставший мозг, не оставляя ни единого шанса на игнорирование.

Хирург с трудом разлепил налитые свинцом веки. За окном уже стояла кромешная темень, лишь желтый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в плотных шторах. Ал сел на краю кровати, тяжело потер лицо обеими руками, пытаясь собрать разбегающиеся мысли, и босиком пошлепал в прихожую.

Он снял тяжелую карболитовую трубку с рычага и хрипло, сорванным со сна баритоном бросил:

— Слушаю.

— Альфонсо Исаевич! Простите, простите меня ради бога! — на том конце провода раздался сбивчивый, едва не срывающийся на плач шепот Катеньки.

Дежурная медсестра явно звонила с сестринского поста, прикрывая трубку ладонью. На заднем фоне сквозь динамик пробивался какой-то невнятный, но очень агрессивный мужской крик и звон падающих металлических предметов.

Ал мгновенно проснулся. Вся его расслабленность испарилась за долю секунды.

— Выдыхай, Катюша. Что у вас там стряслось? Война началась, а я проспал мобилизацию?

— Хуже, Альфонсо Исаевич, — судорожно всхлипнула девушка. — Борис Ефимович слег. У него гипертонический криз после этой ночной операции с министром. Забрали прямо из кабинета, давление за двести перевалило.

— Так, с начальством понятно. Нервы у него ни к черту, — Ал прислонился плечом к обоям, машинально нащупывая на тумбочке пачку сигарет. — А кто там у вас посуду бьет на заднем плане?

— Это… это в приемном покое. Привезли режиссера. Того самого, из главного театра. У него острый приступ, подозрение на прободную язву, боли адские. Но он никого к себе не подпускает!

В трубке снова раздался отборный, многоэтажный мат, исполненный поставленным театральным голосом.

— Он кричит, что местные коновалы его зарежут, — в отчаянии продолжила Катенька. — Требует только вас. Говорит, что ему нужен «тот самый столичный пижон Змиенко», и если мы вас не достанем, он напишет жалобу в ЦК и всех нас уволит. Дежурный врач боится к нему подойти, он в него лотком швырнул! Альфонсо Исаевич, миленький, спасайте…

Ал тихо, зло выругался сквозь зубы и щелкнул зажигалкой. Прикурив, он глубоко затянулся. Капризная советская богема была ничем не лучше избалованных олигархов из его прошлого. Все они перед лицом смерти превращались в испуганных, капризных детей.

— Не реви, Катюша. И не вздумайте колоть ему обезболивающее до моего приезда, смажете всю картину, — голос хирурга зазвучал ровно, властно и успокаивающе. — Дайте ему стакан воды, пусть поорет, легкие прочистит. Я буду минут через сорок.

Он повесил трубку, оборвав сбивчивые благодарности медсестры. Тишина пустой квартиры снова сомкнулась вокруг него, но теперь в ней не было покоя. Нужно было умываться, одеваться и снова возвращаться в этот сумасшедший водоворот чужой боли и чужого страха.

Ал только успел затушить окурок, как в замке лязгнул ключ.

Тяжелая дверь распахнулась, впуская в прокуренную прихожую густое облако морозного воздуха. На пороге стояла Лера.

Щеки у нее горели здоровым румянцем, а на пушистой шапке искрились нерастаявшие снежинки. В руках девушка с трудом удерживала две туго набитые авоськи, из которых торчали плотные бумажные свертки и свежая зелень.

Ал шагнул навстречу, привычным жестом перехватывая неподъемную ношу.

— И где ты только всё это достала, добытчица? — его голос звучал хрипловато со сна, но во взгляде уже появилось долгожданное тепло.

Лера стянула шапку, чуть встряхнув волосами, и внимательно посмотрела на мужчину. Взъерошенный, с мрачной складкой между бровей, пропахший крепким табаком. Она читала его состояние с первого взгляда.