Ссыльный (СИ) - Уленгов Юрий

— Всё, — сказал я. — Бери коня и двигай домой. Не балуй и смотри, чтоб не укусил.

Прошка кивнул, шмыгнул носом и полез в седло. Лез неуклюже, но цепко — крепкий пацан, справный.

Точное положение Плеши мне указал этот самый Прошка. Ерофеич молчал, как камень, а Григорий, когда я его спросил, посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом и сказал только: «Не ходил бы ты туда, барин. Сгинешь». Что в переводе с григорьевского означало длинную речь о безрассудстве, опасности и бессмысленности затеи.

Но Прошка — Прошка был другого склада. Мальчишка, которого хлебом не корми, дай сунуть нос, куда не просят, за гривенник и дорогу показал, и язык за зубами держать пообещал, и даже проводить вызвался. Я, недолго думая, взял коня, посадил Прошку впереди седла и отправился в путь.

Вот только за сборами — порох проверить, оружие почистить, слегу вырубить, сам не заметил, как день перевалил за середину. А пока проехали «короткой дорогой через лес», которую показал Прошка, пока объехали овраг, в котором Прошка клялся и божился, что видел аж трёх мертвяков, пока добрались до места…

Словом, когда я стоял на пригорке и смотрел на болото, солнце висело уже низковато. Пожалуй, через пару-тройку часов и смеркаться начнёт. А в темноте по болоту — это уже не прогулка. Это похороны.

Но деваться было некуда. Я уже здесь, и отступаться нет резона. Призрак не стал бы указывать мне дорогу ради забавы. Там на острове явно было что-то для меня очень важное. Я этого не знал — чувствовал. И было у меня ощущение, будто после посещения острова жизнь моя разделится на «до» и «после».

Прошка между тем забрался-таки в седло, утвердился, подобрал поводья и посмотрел на меня сверху вниз с видом полководца, обозревающего поле битвы.

— Барин, а вы точно один пойдёте? — спросил он. — Может, я с вами? Я лёгкий, не провалюсь.

— Нет, Прошка. Домой езжай. И — запомни: где я, ты не знаешь. Ясно? Коня — на конюшню, напои и накорми. А будут доставать — скажешь, что все вопросы ко мне, как вернусь.

— Ясно, барин, — пацан кивнул и замялся. — А если не вернётесь?

— Вернусь.

— А если…

— Прошка!

— Понял, барин!

Он ткнул Буяна пятками — тот фыркнул, но пошёл, — и через минуту оба скрылись за деревьями. Стук копыт на лесной тропинке быстро стих, и я остался один.

С болота тянуло тухлой водой и гнилой травой. Грудь привычно перехватывал ремень штуцера. На спине — солдатский ранец, с которым ещё в кадетстве хаживал. В нём — Лепажи и терцероль, в промасленную бумагу завёрнутые. Чтоб не потерять и не замочить смертельно, ежели провалюсь. Там же лежала фляга с водой, немного еды, кремень, огниво и та самая фляжечка, что Настасья передала. На бедре — сабля, в руках — слега.

Со стороны плеши подул ветер — холодный, сырой, словно нездешний. Налетел порывом, качнул кочки, погнал по поверхности болота рябь. Небо, ещё полчаса назад бледно-голубое, затянуло серой мутью, и свет стал плоским, тусклым, будто кто-то прикрутил фитиль у лампы. Сразу стало казаться, что уже смеркается, хотя до настоящих сумерек было ещё далеко.

Нехорошее место. Нехорошее, мёртвое, пустое. Даже комаров не слышно, хотя, казалось бы, — Комариная плешь. Видать, и комары тут не задерживались.

Тоскливо стало — хоть волком вой.

Ладно. Хватит себя накручивать. Нечего стоять.

Я перехватил слегу поудобнее — правой рукой за середину, левой ближе к концу — и шагнул с пригорка вниз, к болоту.

Под сапогом чавкнуло.

Первые шагов двадцать дались легко. Земля под ногами была ещё почти твёрдая — мокрая, пружинящая, но меня держала. Слега втыкалась в грунт с коротким чмоканьем, сапоги проваливались по щиколотку, не глубже. Я шёл осторожно, прощупывая каждый шаг, и думал: ничего, дойду. Пара вёрст по кочкам — не бог весть какой марш-бросок.

На тридцатом шаге земля кончилась.

То есть не то чтобы совсем кончилась — она была, но где-то внизу, под слоем жижи, которая сомкнулась вокруг сапога с жадным хлюпаньем и держала крепко, как чья-то ладонь. Я дёрнул ногу — жижа не пускала. Дёрнул сильнее — чавкнуло, сапог вылез, и в лицо мне прилетели бурые брызги, от которых я зажмурился и выругался.

Ну, началось. Дальше — только по кочкам.

Они торчали повсюду — бурые, мохнатые, размером от табурета до небольшого стола. Между ними стояла вода — мутная, рыжая, и глубину определить на глаз было невозможно. Где по колено, а где — поди угадай. Слега в этом деле помогала: тыкаешь впереди, нащупываешь дно. Есть — можно ступать; нет дна — обходи. Или перепрыгивай. Медленно, муторно, но надёжно.

Я прыгнул на ближайшую кочку. Та спружинила, мох заскользил под подошвой, и я едва не полетел носом в воду — удержался за счёт слеги, воткнув её в жижу. Аж сердце ёкнуло. Ладно, спокойнее…

Следующая кочка — шаг. Ещё одна — прыжок. Ещё — шаг. Под сапогами хлюпало, чавкало, булькало. Штуцер на плече мешал, ранец бил по спине… В общем, не самое приятное занятие, вынужден доложить.

Минут через десять я приноровился и поймал неторопливый, осторожный, но ритм. Кочка — слега — прыжок. Кочка — слега — прыжок. Остров впереди не приближался — казалось, торчао на том же месте, сколько ни прыгай. Но я знал, что это обман — на ровной местности расстояние всегда кажется больше, чем есть. Главное — не останавливаться.

Провалился я в первый раз на исходе первой версты.

Кочка, на которую я прыгнул, оказалась не кочкой, а плавучим кустом мха, лежащим на воде, — с виду плотная, а под ногой расползлась, как гнилая тряпка. Я ухнул вниз, и ледяная бурая дрянь сомкнулась вокруг бёдер, сжала, потянула. Ноги не доставали до дна. Сапоги мгновенно набрались водой и потяжелели, будто к ним привязали по гире. Штуцер съехал с плеча, я поймал его в последний момент, перехватив за ремень, и швырнул на соседнюю кочку — только бы не утопить.

Спасла слега. Я кинул её поперёк двух кочек, навалился грудью, подтянулся — медленно, рывками, выдирая ноги из жижи, которая не хотела отпускать. Выполз. Перекатился набок, лёг на мох и с минуту просто дышал, глядя в серое небо. Рёбра заныли так, что перед глазами поплыло.

Отдышавшись, я встал, подобрал и проверил штуцер. Ствол чистый, замок сухой — нормально. Снова перекинул ремень через голову и пошёл дальше. На этот раз — ещё и тыкая слегой в каждую кочку, прежде чем на неё прыгнуть. Из-за этого передвигаться стал ещё медленнее, но лучше уж добраться до острова медленно, чем быстро утонуть в болоте.

Тишина стояла такая, что я слышал собственное дыхание и плеск воды от каждого шага. Ни птиц, ни лягушек, ни даже ветра — тот, что дул на пригорке, здесь, в низине, стих, и воздух висел неподвижный, сырой, тяжёлый. Только я и болото. И остров впереди, который по-прежнему не приближался, хотя ноги мои уже отмерили не меньше версты.

Мысли лезли в голову скверные. Что, если дальше тропа кончится? Что, если тот, кто жил на острове — если там вообще кто-то жил, — добирался другим путём? Лодкой, скажем. А я тут прыгаю по кочкам, как лягушка, с железом на горбу, и каждая вторая кочка норовит утопить…

Дядька Фома сказал бы: «Коли начал — лезь вперёд. Оглядываться будешь потом». Но Дядька Фома вообще был мужик простой в своих наставлениях. Жаль, что эта простота далеко не всегда спасала от последствий.

Второй раз я провалился спустя полчаса, когда остров перестал играть со мной в фокусы, и стремительно, рывком, приблизился, будто прыгнул.

В этот раз был хуже. Нога ушла в какую-то промоину между корнями, и меня дёрнуло вбок, скрутило — я рухнул на колени и съехал в воду по пояс. Жижа была холодная, вязкая, и от неё несло так, что желудок подпрыгнул к горлу. Бился я с трясиной, минут, наверное, десять и уже готов был попрощаться с жизнью. Однако же удалось нашарить слегой на дне что-то твёрдое, я упёрся и выдрал себя наружу — мокрый, грязный, весь в бурой каше.

Врагу не пожелаешь.

Остров приближался. Теперь я различал отдельные деревья — ольха, осина, ещё что-то тёмное, кривое, с голыми ветвями. Берег острова поднимался над водой невысоко — аршина на полтора, — но это был берег. Твёрдая земля. Я видел корни, торчащие из глинистого обрыва, видел траву, настоящую зелёную траву, а не болотный мох, — и от этого зрелища прибавилось сил.