Ссыльный (СИ) - Уленгов Юрий

Я проверил каждый: осмотрел замки, пощёлкал курками, убедился, что порох не отсырел — годится. Все три готовы к бою. Повезло. Ещё бы чуть дольше в той жиже побарахтался — и никакая бумага не спасла бы.

Я рассовал Лепажи по карманам сюртука, терцероль привычным движением сунул в жилетный карман, и мне сразу стало спокойнее. С пистолетами на теле этот мир выглядел не таким уж скверным.

Потом я занялся штуцером. Вытряхнул намокший заряд шомполом, протёр ствол, полку и огниво тряпицей, зарядил заново. Порядок.

Теперь можно и передохнуть.

Я привалился спиной к стволу ольхи и с минуту просто сидел, глядя перед собой. Рёбра ныли так, что каждый вдох давался со скрипом, руки гудели, ноги казались чужими… Устал, как собака. Как собака, которую сначала топили, а потом заставили драться с шестью мертвяками по грудь в болоте.

Подтянув к себе ранец, я порылся в нём и достал из него фляжку, которую мне передала ещё перед отъездом к Козодоеву Настасья. Для бодрости духа и от боли в рёбрах, значит? Что же, немного бодрости духа мне не повредит…

Вытащив пробку, я отхлебнул отвара.

Ух!

Внутри оказалась такая горькая, ядрёная полынь, что скулы свело, а на глазах выступили натуральные слёзы — будто мне не отвар дали, а уксусу плеснули. Я скривился и едва не выплюнул обратно, однако проглотил, потому что плеваться Настасьиным трудом было бы совсем уж свинством. Но вкус… Ну, спасибо, Настасья Батьковна, удружила… Или это розыгрыш такой?

Однако уже через несколько секунд я забыл о своих подозрениях, потому что отвар начал действовать.

От горла вниз пошло тепло, по груди, разлилось по рёбрам и по спине, и боль — та самая, постоянная, привычная, ставшая уже чуть ли не частью меня, — вдруг взяла и отступила. Не исчезла совсем, но отошла, как отходит зубная после хорошего глотка водки, только без дурноты и без звона в ушах. Руки перестали трястись, рёбра замолчали, а усталость — тяжёлая, свинцовая, от которой хотелось лечь прямо тут и более не шевелиться — сползла с плеч, словно кто-то снял с меня мокрую шинель.

Я осторожно повернул корпус, ожидая привычной боли в левом боку. Ничего. Пошевелил пальцами, покрутил кистями — работали, не дрожали. Как будто и не было ни болота, ни шестерых утопцев. Да уж. Даже совестно за свои первые мысли стало…

— Надо бы сказать Настасье спасибо ещё раз, — пробормотал я, заткнул фляжку и убрал в ранец. Подтянув ремни, я закинул ранец на спину, перехватил штуцер поудобнее и двинулся к лесу, который начинался шагах в ста от берега и выглядел так, будто туда не заглядывало ни одно живое существо со времён сотворения мира.

Впечатление, надо сказать, не обмануло. Едва я шагнул под кроны, стало темно, как в комнате с наглухо закрытыми ставнями, куда свет пробивается только через щели.

Кроны смыкались плотно, и то немногое, что сквозь них просачивалось, было зеленоватым и тусклым, отчего казалось, что идёшь по дну заросшего пруда. Деревья росли тесно, обвешанные лишайником до самых нижних ветвей, между ними путались папоротники и поваленные стволы, а мох под ногами был таким густым и мягким, что глотал шаги — я двигался совершенно бесшумно, как призрак у меня в доме. Воздух стоял тяжёлый, сладковатый, от него першило в горле и хотелось дышать неглубоко.

Шёл я медленно, со штуцером наготове, то и дело останавливаясь — нервы после утопцев были ни к чёрту, и каждый шорох бил по ним, как кремнём по огниву. Справа что-то треснуло — и я замер, вскинув ствол, простоял с минуту, вглядываясь в переплетение стволов, но, так ничего и не обнаружив, пошёл дальше. Слева хрустнуло — опять замер, опять ничего, только лишайник свисает с ветвей и покачивается, хотя ветра нет и в помине.

Ощущение было такое, будто лес дышал — медленно, сонно, притворяясь спящим, — и я ругнулся про себя, опустил штуцер и дальше пошёл уже не останавливаясь. Если тут что-то и водится — оно бы давно уже полезло, а если нет — нечего дёргаться и пугать самого себя.

Лес тянулся, тянулся и тянулся, однообразный, тёмный, и ни черта в нём не менялось — те же стволы, тот же мох, тот же папоротник, и ни тропы, ни просвета, ни единого ориентира. Направление я держал по наитию. Заблудиться на острове, пусть даже и в версту размером — это нужно обладать совершенно особенным дарованием. Впрочем, судя по тому, как складывался мой день, именно такого дарования мне было не занимать.

Тропинку я чуть было не прошёл мимо. Сделал шагов пять, и что-то заставило вернуться — не знаю что, может быть, тот самый дар, который гудел с тех пор, как я ступил на остров, а может, просто глаз зацепился.

Еле заметная, заросшая мхом и травой, тропинка проступала под ногами, слишком прямая и ровная для звериной, с небольшими, с кулак, камешками по краям, вдавленными в землю. Кто-то ходил здесь часто, ходил долго и обкладывал дорожку камнями, чтобы не потерять в темноте. Но было это настолько давно, что от тропинки осталось одно лишь направление. Почему-то мне показалось очень важным идти именно по ней. Как будто бы сойди я с неё — и непременно заблужусь, вопреки своим недавним мыслям.

Я пошёл по тропинке, и лес стал расступаться — нехотя, понемногу, будто отодвигался, пропуская. Стало чуть светлее, закатный свет, жёлтый и резкий, просачивался через прореху в кронах, и впереди обозначился просвет. Ещё шагов двадцать — тропинка вынырнула из-за поваленной берёзы, и лес кончился.

Впереди была большая поляна, а посреди поляны стоял дом. Я остановился, рассматривая его.

Добротный когда-то сруб в пять стен, рубленный в лапу, на каменном фундаменте из дикого камня. Строил его человек, который знал своё ремесло и не жалел ни рук, ни леса — по брёвнам было видно, что ставили на совесть. Вот только время всё равно дом не пощадило. Стены перекосились, левый угол просел, крыша провалилась, и стропила торчали над срубом голым скелетом, а единственная уцелевшая ставня болталась на петле и нудно поскрипывала. Крыльцо в три ступени, средняя проломлена, дверь перекошенная и приоткрытая — будто дом приглашал войти.

Вокруг дома виднелись остатки забора, а за ним сад. Яблони, сливы, бузина — всё разросшееся, одичавшее и переплетённое до неузнаваемости, но по расположению деревьев видно было, что когда-то их сажали рядами, ухаживали, подрезали. Большой сад…

Дальше был огород. Грядки заплыли землёй и мхом, но линии ещё проступали, ровные и параллельные. Кто бы тут ни жил — жил обстоятельно, жил долго и не бедствовал.

Я перешагнул забор и двинулся к крыльцу. И в этот момент под ногой что-то хрустнуло. Я пригляделся. Кость. Рядом была ещё одна. Костяк — мелкий, звериный, разбросанный по траве. Дальше ещё один, уже покрупнее — рёбра и хребет. Олений череп с рогами, полузасыпанный листвой. А возле самого крыльца — кости, которые были совсем не оленьи, и зубы в челюсти были вполне человеческие.

Сжав штуцер крепче, я огляделся. Когда в последний раз я видел нечто подобное, закончилось это нехорошо. Я потянулся даром — осторожно, самым кончиком. Мертвяков не было, ни одного огарка нечеловеческого разума. Зато из дома тянуло… Чем-то. Будто оттуда шёл какой-то зов, на который откликался мой дар. И чем ближе я подходил к крыльцу, тем сильнее был этот зов.

Удивительные дела…

Я подошёл крыльцу, поднялся по ступеням, переступив через проломленную среднюю, вздохнул — и толкнул дверь. Петли заскрежетали, изнутри дохнуло пылью и сухой темнотой.

— Ну что ж, — пробормотал я, будто сам себя подбадривая — Пойдём, посмотрим, что тут за ответы…

И решительно шагнул внутрь.

Глава 24

Внутри было темно, пыльно и на удивление сухо.

Я ожидал увидеть руины — прогнившие доски, плесень по стенам, лужи на полу… Крыша-то провалилась, дождь и снег должны были за эти годы превратить избу в труху. Но нет. Гниль добралась до стропил и перекрытий, однако ниже, в самой избе не было ни плесени, ни сырости. Будто кто-то провёл черту и сказал: досюда можно, дальше — нельзя. Стены стояли крепко, пол подо мной не проваливался, и даже брёвна, хоть и потемнели от времени, выглядели куда здоровее, чем иные в Малом Днище.