Роковой год (СИ) - Смирнов Роман

— Как снизить?

— Обучение. Стрелять и сразу менять позицию. Не торчать на месте. — Ванников покачал головой. — Но в бою это сложно. Руки трясутся, голова не соображает. Люди стреляют и стоят, как вкопанные.

Королёв кивнул. Война. Он делает оружие здесь, в тылу, на чистом столе, с чертежами и карандашами. Используют его там, на фронте, в грязи, в крови, под огнём. Между его чертежом и тем солдатом, который поднимает трубу на плечо, — тысяча километров и пропасть, через которую не перешагнуть. Он может сделать оружие легче, точнее, дальнобойнее. Он не может сделать солдата храбрее.

Глава 41

Подступы

Запасной командный пункт располагался в подвале бывшего отделения Госбанка на улице Комсомольской — приземистого, серого здания с колоннами, построенного ещё при Николае и пережившего с тех пор три войны, две революции и одну реконструкцию. Стены были толстые, метровые, из кирпича, который за полвека потемнел и пропитался сыростью, и в подвале пахло так, как пахнет во всех старых подвалах — землёй, плесенью и чем-то кислым, затхлым, чего нельзя вывести никакими средствами. Тимошенко спустился сюда два дня назад и с тех пор выходил наверх только покурить.

Переезд был ночной, быстрый, без огней — три машины с документами, связисты с катушками провода, охрана. Основной штаб — тот самый, с балконом, с видом на площадь — стал слишком заметен. Немецкие разведчики летали каждый день, и Тимошенко не сомневался, что здание уже помечено на какой-нибудь карте в каком-нибудь штабе группы армий «Центр» крестиком и надписью «Hauptquartier». Ждать, пока прилетят бомбардировщики, он не стал.

Утро седьмого дня войны началось с того, что перегорела лампочка над столом, и Тимошенко пришлось читать сводку при свете керосинки, которую принёс ординарец. Керосинка чадила, воняла, огонёк дрожал и тени от карандашей, разложенных на карте, прыгали по бумаге, как живые, и казалось, что синие стрелки немецкого наступления шевелятся.

Климовских докладывал стоя голос его был ровный, сухой, штабной, без эмоций, как голос диктора, читающего сводку погоды. Только погода была нехорошая.

— Северный участок. Немцы прорвали первую линию обороны в районе Молодечно. Две пехотные дивизии, усиленные танковым батальоном. Гарнизон отошёл на промежуточный рубеж, потери около четырёхсот человек. Немцы заняли позицию и продолжают движение.

— Темп?

— Двадцать километров за сутки. Замедляются — дороги разбиты, мосты взорваны, партизаны работают в тылу. Но идут.

— Расстояние до города?

— Пятьдесят два километра по прямой. По дорогам шестьдесят-шестьдесят пять.

Пятьдесят два километра. Тимошенко посмотрел на карту, карандашом провёл линию от синей отметки до красного кружка Минска. Линия была короткая, как палец. При темпе двадцать километров в сутки — три дня. Если не замедлим ещё, то два с половиной.

— Южный участок?

— Держится. Немцы давят, но без танков. Пехота, артиллерия. Наши контратакуют, сбивают с позиций. Потери — примерно равные. Барановичи потеряны, немцы используют железнодорожный узел, снабжение у них улучшилось. Партизаны жгут что могут.

— Центральный?

— Тихо. Пока.

«Пока» было ключевым словом. Тихо это не хорошо, это передышка, после которой ударят ещё сильнее. Тимошенко знал это и Климовских знал, и оба молчали об этом, потому что говорить об очевидном — тратить время, которого нет.

— Что от Карбышева?

Климовских помедлил.

— Укрепрайон восемьдесят один. Немцы обходят с севера. Дмитрий Михайлович просит разрешения держать ещё сутки. Говорит, позиции хорошие, глубокие, бетонированные. Жалко бросать.

Тимошенко поднял трубку. Связь была отвратительная — треск, помехи, далёкий гул, похожий на гул самолёта.

— Дмитрий Михайлович?

— Я, товарищ нарком. — Голос Карбышева был спокойным.

— Мне доложили, что вы хотите держать ещё сутки.

— Так точно. Позиции отличные, Семён Константинович. Глубокие, с перекрытиями, сектора обстрела идеальные. Немцы бьются второй день, не могут взять. Потеряли шесть танков и до полубатальона пехоты. Я тут могу ещё трое суток простоять.

— А если обойдут?

Пауза. Короткая, как вдох.

— Обходят. С севера. Но там лес, танкам не пройти. Пехота пройдёт, но я успею отойти.

— Дмитрий Михайлович. — Тимошенко заговорил тише — не для секретности, а потому что громкие слова тут были лишними. — Вы обещали товарищу Сталину. Помните? Третий раз напоминаю, и третий раз — последний.

— Помню. — Голос Карбышева стал чуть глуше. — Если обойдут отойду.

— Не «если», Дмитрий Михайлович. Сутки — и отход. Независимо от обстановки. Это приказ.

Тишина на линии. Тимошенко слышал далёкий грохот — артиллерия, то ли наша, то ли немецкая, на расстоянии не разберёшь.

— Приказ понял, товарищ нарком. Через сутки отхожу. — И после паузы, тише: — Жаль. Хорошая позиция.

Положил трубку. Жаль, подумал Тимошенко. Хорошая позиция, хороший генерал, хорошие солдаты. Всё хорошее и всё равно отступаем. Потому что немцев больше, и танков у них больше, и самолётов, и опыта. Потому что арифметика — штука безжалостная, и хорошая позиция не спасёт, если её обойдут и гарнизон окажется в мешке. Карбышев это знает. Но знать и принять это разные вещи.

Сталин звонил сам, в одиннадцать утра, без предупреждения. Телефон зазвонил, и Тимошенко узнал аппарат — ВЧ-связь, прямая линия с Москвой, — и поднял трубку, и по привычке выпрямился.

— Семён Константинович, обстановка.

Не «как обстановка» и не «доложите обстановку» — просто одно слово, «обстановка», и это было достаточно. Тимошенко доложил коротко: северный участок прорыв, пятьдесят километров до города, три дня до штурма. Южный держим. Центр тихо.

Сталин слушал молча. Тимошенко привык к этому молчанию, привык к тому, что на том конце провода — человек, который не перебивает, не задаёт лишних вопросов, не кивает и не хмыкает, а просто впитывает информацию, как губка впитывает воду, и потом выдаёт решение — чёткое, короткое, окончательное.

— Резервы?

— Двадцать тысяч в городе, тридцать на подступах. Хватит на первый штурм. На второй нет.

— Пятнадцать дивизий на подходе. Передовые полки будут через двое суток, основные силы через четверо.

— Это хорошо. — Тимошенко помолчал. — Если успеют.

— Успеют. Должны успеть. — И потом, другим тоном, без приказной нотки, почти по-человечески: — Семён Константинович. Город обстреливают?

— Пока нет. Авиация бомбит пригороды, железнодорожный узел. Город нет. Большую часть времени нет…

— Начнут скоро. Эвакуация?

— Идёт. Каждые два часа эшелон. Оборудование вывозим, население уходит на восток. Половина города пуста уже.

— Половина это хорошо. Вторую половину вывозите быстрее.

— Делаем что можем.

Сталин помолчал. Тимошенко ждал — знал, что за этой паузой всегда следует что-то главное, что-то, ради чего Сталин и звонил.

— Семён Константинович. Я получил донесение от Жукова. Рига пала.

Тимошенко не удивился, он ждал этого. Рига была обречена с первого дня: вдвое меньше гарнизон, чем у Минска, хуже укрепления, дальше от резервов. Жуков держал четыре дня — это было много, больше, чем кто-то ожидал.

— Жуков?

— Жив. Отводит войска к Даугавпилсу. Говорит — держит порядок, отходит организованно. Потери тяжёлые, но армия цела.

— Это главное.

— Да, — сказал Сталин. — Это главное.

Гудки. Тимошенко положил трубку и несколько секунд сидел, глядя на стену. Рига пала. Одним городом меньше. Даугавпилс следующий. Потом Двинск.

После обеда если можно назвать обедом чай с сухарями и банку тушёнки, которую ординарец открыл штыком, потому что консервного ножа не нашлось, — Тимошенко поднялся наверх.

Минск изменился за неделю. Город не умер, но притих — полупустые улицы, закрытые ставни, трамваи не ходили со вчерашнего дня, рельсы разбиты в двух местах, чинить некому. Вместо трамваев по улицам шли грузовики — колоннами, на восток, гружённые станками, ящиками, мебелью, людьми. Эвакуация.