Роковой год (СИ) - Смирнов Роман

Вечером Климовских принёс обновлённую карту — свежую, нарисованную час назад. Синие стрелки придвинулись. Северная — на пять километров ближе. Сорок семь до города. Южная — на месте, немцы топчутся. Центральная — зашевелилась: разведка донесла, что немцы перебрасывают танковый полк с южного фланга на центральный. Перегруппировка. Готовятся к удару.

— Через сколько? — спросил Тимошенко.

— Два-три дня до штурма. Если перебросят танки к завтрашнему утру и дадут день на отдых то послезавтра.

Послезавтра. Первое июля. Десятый день войны. Штурм Минска. Он посмотрел на карту Окопы, рвы, огневые точки. Люди, копавшие их последние две недели — солдаты, ополченцы, женщины с лопатами. Земля и бетон, пот и кровь. Хватит ли? Должно хватить, другого выбора всё равно нет.

Зашёл Павлов. Тимошенко посмотрел на него и отметил перемену — не резкую, но заметную, как замечаешь, что дерево, которое было голым, вдруг покрылось почками. Павлов похудел за неделю — скулы обозначились, воротник кителя стал свободнее. Но глаза были другие. Не уверенность, нет — для уверенности было рано, — но та рабочая сосредоточенность, которая приходит к людям, когда они перестают думать о страхе и начинают думать о деле.

— Семён Константинович, контратака на северном участке. Результаты.

— Докладывайте.

— Бросили два батальона и танковую роту. Потеснили немцев на четыре километра. Заняли высоту 218 — оттуда контролируем дорогу. Немцы остановились, окапываются. Потери — сто семьдесят убитых, триста раненых. Немцы — около двухсот, плюс восемь танков.

— Высоту удержите?

— Постараемся. Там хорошая позиция, обзор на двадцать километров. Пока мы на ней немцы по этой дороге не пройдут.

Тимошенко кивнул. Четыре километра. Не поворот войны, не прорыв — четыре километра вперёд на участке, где вчера отступили на десять. Но Павлов стоял и докладывал об этих четырёх километрах так, как докладывают о настоящей победе, и Тимошенко подумал, что, может быть, в этом и есть разница между генералом и командующим: генерал считает километры, командующий считает людей, которые за эти километры заплатили.

— Хорошо, Дмитрий Григорьевич. Хорошая работа. — И добавил, негромко, так, чтобы слышал только Павлов: — Продолжайте в том же духе. У вас получается.

Павлов моргнул — быстро, как от яркого света. Кивнул. Вышел.

Тимошенко остался один. Снова. Снова подвал, снова карта, снова лампочка, которая мигает, потому что генератор работает через раз. Снова телефоны — три штуки, чёрные, одинаковые, бессонные. Снова цифры: сорок семь километров, два-три дня, тридцать тысяч, пятнадцать дивизий, двое суток. Цифры, которые складываются в уравнение, и ответ уравнения — жизнь или смерть города, армии, может быть, страны.

Ночью он лёг на раскладушку в углу подвала — не раздеваясь, в сапогах, с расстёгнутым воротником. Лежал с открытыми глазами, слушал. Наверху тишина. Город спал, или не спал, или притворялся, что спит. Где-то далеко, на западе, глухо рокотала артиллерия — немецкая, наша, перемешанная, как два голоса в споре, который не кончится до рассвета.

Уснул. Или не уснул — граница между сном и бодрствованием стёрлась давно, как стираются буквы на карте, по которой слишком часто водят пальцем. Телефон зазвонил в четыре тридцать. Он поднял трубку до второго звонка.

— Товарищ нарком, Карбышев на проводе.

— Соединяйте.

— Семён Константинович. — Голос Карбышева был другим — не спокойным, не ровным, а решённым. Окончательным. — Немцы обошли с севера. Вышли к дороге в тылу. Отхожу. Сейчас, не через двенадцать часов. Сейчас.

— Гарнизон?

— Цел. Выведу. Маршрут подготовлен, тыловая дорога свободна пока. Через три часа буду на рубеже «Клён».

— Потери?

— Двенадцать убитых за двое суток. Немцы — под двести. Хорошая позиция была, Семён Константинович. Очень хорошая.

— Была, — сказал Тимошенко. — Хорошо, Дмитрий Михайлович. Отходите. И…

— Да?

— Спасибо, что сдержали слово.

Карбышев помолчал. Потом сказал — тихо, как говорят о вещах, которые важнее слов:

— В следующий раз может не сдержу. Имейте в виду.

Положил трубку. Тимошенко усмехнулся — впервые за два дня. Карбышев. Упрямый, невозможный, незаменимый старик. Двенадцать убитых — против двухсот. Позиция, которая стоила немцам двое суток и полбатальона. И он ещё извиняется, что отходит.

Тимошенко встал, застегнул воротник, надел фуражку. Посмотрел на себя руки грязные, лицо небритое, глаза красные.

— Владимир Ефимович, — позвал он Климовских. — Сводку на стол. И побрейте меня. Где-то тут был бритвенный набор.

Климовских посмотрел на него с удивлением.

— Побрить?

— Побрить. Командирам я должен являться в виде, который не вызывает желания дезертировать.

Климовских позволил себе улыбку — слабую, быструю, как вспышка спички на ветру. Принёс бритву, мыло, зеркало. Тимошенко брился, глядя в осколок зеркала, и видел в нём лицо человека, которого не узнал бы неделю назад. Постаревшее, осунувшееся, с тёмными провалами под глазами и щетиной, в которой появилась седина — новая, которой не было в мае.

Побрился. Стало легче. Не физически, физически ничего не изменилось, но как-то иначе. Чище. Человечнее. Война забирает многое, но если ты побрит, начищен и стоишь прямо — она забирает чуть меньше.

Глава 42

Охота

Двадцать километров по лесу это не двадцать километров по дороге. Дорога она прямая, ровная, знает, куда ведёт, и ведёт туда одинаково для всех. Лес петляет, путает, подставляет корни под ноги, хлещет ветками по лицу и молчит, когда спрашиваешь направление. Двадцать лесных километров с двенадцатью килограммами тола в вещмешке, с автоматом на шее, с ноющей спиной и коленями, которые хрустят при каждом шаге, это четыре часа ходьбы для молодого и шесть для Ивана Кузьмича, которому пятьдесят шесть и который не жаловался, потому что жаловаться было некому.

Иван впереди, за ним Григорьев, потом Степан, Петька, Михайло, ещё двое — Фёдор и Василий, оба местные, из деревни Дубки, молчаливые, крепкие, похожие друг на друга, хотя и не братья. Семь человек. Трое остались в лагере — караулить, варить кашу, ждать. Десять минус трое — семь. Арифметика партизанского отряда, в котором каждый человек — это пальцы на руке, и потерять одного как потерять палец.

Григорьев шёл вторым и молчал. Он вообще говорил мало, а на переходах совсем замолкал, и только дыхание его было слышно ровное, размеренное. Но сегодня молчание его было другим. Тяжёлым. Иван чувствовал это спиной, как чувствует зверь.

Они вышли затемно и шли уже три часа. Солнце поднялось, лес проснулся — птицы, шорохи, дальний стук дятла. Обычное утро. Обычный лес. Иван знал его как свой двор: вот ельник, за ним овраг, за оврагом берёзовая роща, потом болотце, потом сосняк. Шёл по тропам, которые не видел никто, кроме него и лосей, звериные тропы, утоптанные копытами, заваленные хвоей, невидимые для чужого глаза. Лес вёл его, а он вёл остальных.

На южной опушке ельника Иван остановился. Поднял руку. Группа замерла за ним, как замирает стая, когда вожак почуял опасность.

Птицы. Вернее — их отсутствие. На южной стороне, где ельник переходил в редколесье и дальше — в поле, было тихо. Не обычная лесная тишина, в которой всегда что-то шуршит, потрескивает, попискивает, — а мёртвая, пустая, неправильная. Птицы молчали. Птицы молчат, когда в лесу есть кто-то, кого они боятся. Лось не пугает птиц. Кабан не пугает. Волк пугает, но волки не ходят по десять штук. Десять штук ходят люди.

— Стой, — сказал Иван одними губами. Повернулся к Григорьеву. — На юге кто-то есть.

Григорьев прислушался. Помолчал. Потом кивнул — он тоже услышал эту тишину, или, точнее, услышал то, чего не было.

— Обходим. На запад, через болотце.

Обошли. Потеряли час, промочили ноги по колено в болотной жиже, но вышли к сосняку с другой стороны. А на старой тропе, на той, по которой шли бы, если бы Иван не остановился, нашли следы. Немецкий патруль. Свежие следы: десять-двенадцать человек, тяжёлые сапоги, каблуки с подковками. И ещё лапы. Собака. Овчарка, судя по размеру отпечатка.