— И сколько мне дадут?
Кадровик ответил:
— Это решит суд.
Я посмотрел на него.
— Вы сейчас серьёзно?
Он отвёл взгляд. Михайлов вздохнул.
— Срок будет значительным. Иначе приговор не будет выглядеть убедительно.
— Расстрел?
— Нет.
Ответ прозвучал сразу.
— Даже требовать не будут?
— Нет.
Я неожиданно почувствовал облегчение и тут же разозлился на себя за это. До чего дошёл. Радуюсь, что собственное государство не станет понарошку требовать меня расстрелять.
— После вступления приговора в силу последует помилование, — продолжил Михайлов. — Не сразу. Должно пройти время. Затем освобождение.
— И всё?
— В смысле?
— Вышел за ворота и пошёл домой?
— Именно.
— Без конвоя?
Язов хмыкнул.
— Если очень соскучишься, можем организовать.
Я впервые за весь разговор почти нормально улыбнулся.
— Спасибо, товарищ министр обороны. Как-нибудь сам.
Улыбка исчезла так же быстро, как появилась.
— А судимость?
— Будет снята.
— Когда?
Михайлов помолчал. Вот это молчание мне не понравилось.
— Когда позволит обстановка. Я вам всё уже объяснил Серёгин. Как только гриф секретности будет снят, так сразу последует реабилитация и вы сможете носить свою Звезду совершенно официально.
Я уставился на него.
— То есть нескоро, а я выйду из тюрьмы осуждённым за измену Родине?
— Формально — да.
Я отвернулся. Вот теперь награда перестала иметь вообще какое-либо значение. Да чёрт с ней, со Звездой. Я уже давно перестал считать железки на груди мерилом собственной жизни. Но это было другое. Мне предстояло вернуться домой человеком, которого все считали предателем. Ходить по собственному городу. Встречать знакомых. Смотреть им в глаза. Слышать разговоры за спиной. И молчать.
— А мои старые награды?
Кадровик ответил:
— Официально вы будете их лишены приговором трибунала, но их так же передадут нам на хранение. Государственных наград вас не лишают.
— Забавно.
— Что именно?
— Не лишают, но официально лишат.
— Именно так. Более того, кубинским командованием вы тоже награждены, орденом «Антонио Масео». Он тоже будет храниться у нас.
— Ого! Я оказывается очень заслуженный предатель.
Язов тяжело посмотрел на меня, но промолчал.
— Хорошо, — сказал я. — Допустим.
Михайлов внимательно посмотрел на меня.
— Что «допустим»?
— Сколько это продлится?
— Я уже сказал. Мы не знаем.
— Нет. Я про другое. Когда-нибудь правда станет правдой?
Он понял вопрос. Ответил не сразу.
— Когда-нибудь — да.
— Когда меня уже не будет?
— Не думаю.
— Обнадёживает.
Я поднял с пола ручку, которую выронил кадровик, и протянул ему.
— Где подписывать?
Он раскрыл бумаги. Я поставил подпись. Потом ещё одну. И ещё. Неразглашение. Ознакомление. Обязательство. Каждый лист отрезал ещё один кусок произошедшего от моей настоящей жизни. Наконец полковник собрал документы.
— Всё.
Я посмотрел на Михайлова.
— Теперь обратно?
Он кивнул.
— Обратно.
— В камеру.
— Пока да.
Я поднялся. На столе лежала окровавленная Золотая Звезда. Я задержал на ней взгляд.
— Кровь хоть вытрите, прежде чем в сейф класть.
Язов неожиданно ответил:
— Не вытрут.
Я посмотрел на него. Министр взял Звезду со стола, и как есть положил обратно в футляр.
— Пусть так лежит.
Я ничего не ответил. Повернулся и пошёл к двери. За ней ждали двое сопровождающих. Те самые. Старший сразу посмотрел на мою окровавленную ладонь, но вопросов задавать не стал.
— Закончили? — спросил он.
— Закончили.
— Тогда идёмте.
Через час за моей спиной снова закрылась знакомая дверь. Лязгнул замок. Отодвинулось смотровое окошко, задержалось на несколько секунд и закрылось. Я остался один. Сел на койку, посмотрел на стены. Ничего здесь не изменилось. Тот же стол, та же койка, та же лампочка под металлической сеткой. Только я вернулся другим.
Где-то в сейфе на Хорошёвском шоссе лежала моя Золотая Звезда. Где-то в папках существовал секретный указ, согласно которому я был Героем Советского Союза. А здесь, за этой дверью, сидел государственный преступник, которому скоро предстояло услышать приговор за преступление, которого он не совершал. Я лёг на спину и закрыл глаза. Хотелось только одного. Чтобы эти три месяца прошли быстрее, а потом домой. Пусть предателем, пусть уголовником, пусть люди отворачиваются. Мне уже было всё равно. Главное — домой. На самом деле я знал куда больше Михайлова. Знал, что Советскому Союзу осталось жить меньше года, знал, что документы о секретных операциях ГРУ начнут рассекречивать уже через пару лет, и даже знал, что тех кто воевал в Анголе уже в 1995 году признают ветеранами. Пять лет… Не так уж много, если подумать. В этом времени я молод, мне едва перевалило за двадцать и когда я снова смогу надеть свои ордена и медали на грудь, я тоже буду молод. Вот только эти пять лет мне предстояло жить в статусе изгоя. Хотя… Уже через год всякая шушара в виде диссидентов, невозвращенцев и изменников тоже станет героями. на какое-то время… Они будут давать интервью, взахлеб рассказывая журналистам как боролись с «Совком», будут получать иностранные гранты, будут учить других жить. И вот среди них, я как раз нормально так впишусь. Только вот не свои они мне, и ни когда своими не будут. Пять лет… Пять лет я подожду, по сравнению с тем, что я пережил, это сущие мелочи.
