Урановый след (СИ) - Смирнов Роман

Сергей смотрел на него долго. Лихорадочный блеск в глазах, упрямо сжатые губы. Человек, который не понимал собственной ценности.

— Потому что хороших конструкторов мало, — сказал он. — Т-34 — только начало. Понадобятся новые машины, лучше, мощнее, быстрее. Кто их сделает? Морозов? Может быть. Но лучше, если ты. Вместе с Морозовым. И с другими, кого ты ещё воспитаешь.

Кошкин кивнул медленно. Не до конца понял, но принял.

— Спасибо, товарищ Сталин.

— Не за что благодарить. Лечись и возвращайся.

Кошкин вышел. Шаги в приёмной, тихий разговор с Поскрёбышевым, потом тишина.

Сергей остался у окна. Апрельское солнце, редкие облака, где-то внизу гудит автомобиль.

Сентябрь. В его памяти Кошкин не доживал до сентября. Здесь — апрель, диагноз поставлен, лечение начнётся завтра. Четыре месяца форы.

Может, хватит. Если послушается.

Сергей отошёл от окна и позвонил Поскрёбышеву:

— Кто следующий?

Кошкин вышел из Спасских ворот и остановился. Красная площадь, брусчатка, Мавзолей вдалеке. Месяц назад его машина въезжала сюда своим ходом. Дьяченко за рычагами, а Кошкин стоял у обочины и смотрел — и это было лучше любой награды. Теперь уходит пешком, с диагнозом в кармане и приказом лечиться.

Он закурил, хотя врачи запретили. Дым царапал горло, но успокаивал.

Два месяца. Крым. Санаторий.

Он пытался представить себя на пляже, в шезлонге, с книжкой в руках. Не получалось. Сорок лет он работал. Сначала на заводе, учеником. Потом институт, вечерами после смены. Потом КБ, чертежи, расчёты, бессонные ночи. Он не умел отдыхать. Не знал, что это такое.

А танк? Что будет с танком?

Морозов справится, сказал Сталин. Может, и справится. Александр толковый, упорный, схватывает на лету. Но он молодой. Не видел того, что видел Кошкин. Не понимает, зачем нужна каждая деталь, почему именно так, а не иначе.

Коробка передач. Башня. Гусеницы. Сто проблем, которые нужно решить. И он будет лежать в Крыму, читать Толстого, пока другие решают.

Кошкин докурил, бросил окурок. Закашлялся — долго, надрывно, до слёз. Прохожие оглядывались.

Ладно. Два месяца — не вечность. Вылечится, вернётся. Танк никуда не денется. А если денется — он построит новый. Лучше.

Он поднял воротник пальто и пошёл к метро. В кармане лежало направление в санаторий. Завтра поезд на юг.

Глава 5 

Теоретик

15 апреля 1940 года. Москва, Кремль

Иссерсон оказался невысоким, худощавым, с острым лицом и быстрыми глазами за круглыми очками. Полковничьи петлицы, китель не новый, но аккуратный. Сел на краешек стула, папку положил на колени. Пальцы чуть подрагивали.

Сергей помнил его по штабной игре в марте. Иссерсон командовал «синими», играл за немцев. Играл хорошо: прорвал оборону на третий день, к концу второй недели вышел к Минску. Красные проиграли, хотя у них было численное превосходство. После игры Шапошников долго молчал, а Тимошенко ушёл, хлопнув дверью.

— Читал вашу книгу, — сказал Сергей. — «Новые формы борьбы».

Иссерсон вздрогнул. Не ожидал.

— Она только вышла, товарищ Сталин. В этом году.

— Но идеи не новые. Вы писали об этом ещё до Польши. Описали то, что немцы потом сделали. Танковые клинья, глубокие операции, окружение. Почему вас тогда не слушали?

Вопрос с подвохом. Иссерсон это понял, помедлил с ответом. Снял очки, протёр платком. Близорукие глаза моргали, искали фокус.

— Мои выводы противоречили принятой доктрине. Я говорил, что танковые корпуса нужно использовать массированно, а не распылять по пехотным дивизиям. Это было… неудобно.

— Неудобно кому?

— Тем, кто писал уставы.

Смелый ответ. Сергей отметил это. Человек, который говорит правду, даже когда она опасна. Таких мало. Большинство научились молчать, кивать, соглашаться. Тридцать седьмой год был хорошим учителем.

— А теперь?

— Теперь уставы переписывают. После Польши стало ясно, что я был прав. Но это не моя заслуга. Это заслуга немцев. Они доказали.

Сказал ровно, без горечи. Учёный, не политик. Его интересовала истина, а не признание. Редкое качество в этих стенах.

— Расскажите про штабную игру. Ваши выводы.

Иссерсон надел очки, открыл папку. Листы исписаны мелким почерком, схемы, стрелки. Рука уверенная, линии чёткие.

— Мы моделировали немецкое наступление по методу, который они применили в Польше. Удар авиацией по аэродромам и штабам в первые часы. Потом танковые клинья на узких участках. Прорыв в глубину, не обращая внимания на фланги. Окружение, расчленение, уничтожение по частям.

— И красные проиграли.

— Да. На четырнадцатый день условный противник вышел к Минску. Оборона была прорвана на третий день, после этого — преследование.

— Почему проиграли?

Иссерсон снял очки снова, протёр платком. Привычка, когда думал. Сергей заметил: стёкла и так чистые.

— Три причины. Первая: связь. Красные теряли управление войсками в первые часы. Штабы не знали, где противник, не могли координировать контрудары. Приказы шли по цепочке: дивизия, корпус, армия, округ. Пока дошли до исполнителей, обстановка менялась трижды.

Он положил очки на стол, потёр переносицу.

— Вторая: резервы. Они были, но далеко. Пока подходили, фронт уже рухнул. Мы играли по довоенным планам: резервы в глубине, подтягиваются за две-три недели. Немцы за две недели дошли до Минска.

— Третья?

— Психология. Командиры не были готовы к такому темпу. Они думали в категориях Первой мировой: фронт, фланги, линия обороны. Если линия прорвана, нужно её восстановить. Любой ценой, не отступая. А немцы думали иначе: прорыв, глубина, темп. Им не нужна линия. Им нужно движение.

— Как это исправить?

Иссерсон надел очки, посмотрел прямо. Взгляд твёрдый, уверенный.

— Менять доктрину. Учить командиров действовать в условиях прорыва. Не держать линию любой ценой, а маневрировать, контратаковать, бить по флангам прорвавшихся. И связь. Без связи ничего не работает.

— Это долго.

— Да. Год, два. Если начать сейчас.

Сергей встал, подошёл к окну. Солнечный свет лежал на кремлёвских стенах, часовой мерно шагал у ворот. Мирная картина, обманчивая.

Год, два. В июне сорок первого времени не будет. Немцы ударят, и всё, что не успели сделать, станет неважным. Но Иссерсон этого не знает. Он просто говорит правду, как видит её.

— Пособие, которое вы написали с Тухачевским. Как оно продвигается?

— Черновик готов. Михаил Николаевич редактирует. К лету должны закончить.

— Кто будет читать?

— Командиры дивизий и выше. Слушатели Академии Генштаба.

— А командиры полков? Батальонов?

Иссерсон замялся. Пальцы сжали папку.

— Пособие сложное. Много теории, много схем. Для младших командиров нужна другая версия. Короче, проще. Картинки вместо формул.

— Сделайте.

— Это… — Иссерсон замялся. — Люди нужны, время. У меня кафедра, лекции, курсанты. Двадцать часов в неделю аудиторной работы.

— Получите. Что ещё нужно?

Иссерсон помолчал. Смотрел на свои руки, на папку, на стол. Думал, стоит ли говорить. Решился.

— Практика. Теория без практики мертва. Командиры могут прочитать пособие, запомнить схемы. Но пока не попробуют сами, не поймут. Нужны учения. Большие, с настоящими войсками. Не на картах, а в поле. Чтобы командир полка своими глазами увидел, как танковый клин прорывает оборону. Чтобы почувствовал, каково это — потерять связь со штабом на три часа.

— Будут учения. Летом, осенью. Что ещё?

— Противотанковая оборона. В пособии есть раздел, но он слабый. Мы знаем, как немцы наступают. Мы плохо знаем, как их остановить.

Он открыл папку, достал лист со схемой. Стрелки, квадраты, пунктирные линии.

— Вот танковый клин. Две дивизии, триста машин. Идут по шоссе, скорость тридцать километров в час. Какая плотность артиллерии нужна на километр фронта, чтобы их остановить? Как организовать манёвр противотанковым резервом? Как взаимодействовать с авиацией? Этого никто не знает. Есть теории, но нет данных. Нужны исследования, эксперименты. Стрельбы по движущимся мишеням, расчёт вероятности поражения на разных дистанциях.