Змий из 70х (СИ) - Симович Сим

— Только если ты вызовешь такси прямо сейчас, — выдохнула она, капитулируя окончательно. — Иначе я передумаю.

Швейцар ресторана «Арагви», непреклонный страж советского гламура, при виде знакомого лица расплылся в почтительной улыбке и моментально отцепил бархатный шнурок. Внутри царил полумрак, разбавленный хрустальным звоном люстр и густым, пряным ароматом жареного мяса, кинзы и дорогого табака. Со сцены лился ненавязчивый джаз — саксофон выводил тягучую мелодию, идеально подходящую для расслабленного московского вечера.

Метрдотель лично проводил пару к угловому столику, надежно скрытому от посторонних глаз массивной кадкой с пальмой. Лера — именно так звали спутницу, судя по брошенному ею вскользь упреку «Лерочка для тебя уже шутка, да?» — грациозно опустилась в кресло, скинув плащ на руки подоспевшему официанту.

Ледяное «Советское полусухое» заискрилось в высоких бокалах.

— За твою красоту, способную затмить даже свет хирургических ламп, — бокал плавно коснулся хрусталя в ее руке.

Никакой мистики, только отработанный годами бархатный тембр голоса, выверенная дистанция и долгий, оценивающий взгляд, от которого женщины неизменно теряли голову. Идеальное знание женской психологии работало лучше любого приворотного зелья.

Лера сделала маленький глоток, не сводя с хирурга глаз, подведенных черными стрелками.

— Ты сегодня какой-то другой, Альфонсо, — она задумчиво покрутила бокал за тонкую ножку. — Нет этой твоей вечной нервозности. Обычно ты после дежурства глушишь коньяк и жалуешься на отца.

Бровь вопросительно изогнулась. Тема семьи была тем самым белым пятном в биографии, которое требовалось срочно заполнить.

— Да ну? И на что именно я жаловался в последний раз?

— Опять играешь? — она капризно надула накрашенные губы, но все же продолжила. — На то, что Исай грозился прилететь из Гаваны и устроить тебе разнос за ту историю с племянником замминистра. Ты же сам хвастался, что послал его к черту прямо на консилиуме. Я думала, после той аварии в пятницу, когда ты разбил отцовскую «Волгу» и провалялся выходные с сотрясением, ты станешь тише воды. А ты сидишь тут, сияешь…

Кусочки мозаики со щелчком встали на свои места. Авария. Вот, значит, как прошлое сознание покинуло этот мир, освободив место для нового жильца. Сотрясение мозга блестяще объясняло любые мелкие странности в поведении. А конфликт с номенклатурой из-за какого-то племянника — абсолютная классика для принципиального специалиста.

— Я просто переосмыслил жизненные приоритеты, дорогая, — губы тронула легкая усмешка.

Договорить не удалось. Плотную завесу табачного дыма раздвинула массивная фигура. К столику, тяжело дыша и опираясь на массивную трость, подошел грузный мужчина в сером, сшитом на заказ костюме из плотной шерсти. На лацкане тускло поблескивал значок депутата.

— Змиенко. Какая встреча, — голос мужчины скрипел, как несмазанная телега. Маленькие, заплывшие глазки буравили хирурга с нескрываемой злобой. — Празднуешь? Думаешь, раз папаша на короткой ноге с самим Фиделем, то тебе все с рук сойдет?

Лера испуганно вжалась в кресло, опустив глаза. А вот в крови заморского принца снова заиграл адреналин. Трикстер почуял добычу.

Спина расслабленно откинулась на обивку стула. Длинные пальцы небрежно покрутили ножку бокала. Вставать перед чиновником хирург явно не собирался.

— И вам доброго вечера, Аркадий Борисович, — имя всплыло из глубин памяти само собой, подброшенное услужливым подсознанием. — Праздную исключительно торжество советской медицины. А вам бы, с вашей-то одышкой и пунцовым цветом лица, я бы порекомендовал не по ресторанам ходить, а лечь в клинику неврозов. Риск ишемического инсульта налицо. Еще пара таких эмоциональных вспышек, и кубинские связи моего отца покажутся вам сущей мелочью на фоне встречи с апостолом Петром.

Лицо чиновника налилось дурной, свекольной кровью. Он судорожно стиснул набалдашник трости, хватая ртом воздух. Открытое хамство, завернутое в безупречный медицинский диагноз, выбило у него почву из-под ног. В Советском Союзе так с партийной элитой не разговаривали.

— Ты… ты еще пожалеешь, щенок! Завтра же я буду звонить в горздрав! — прохрипел он, но шаг назад все-таки сделал, инстинктивно прижав свободную руку к груди, где бешено колотилось сердце.

— Звоните. Только валидол под язык положить не забудьте перед разговором, — вдогонку полетела ослепительная, издевательски-вежливая улыбка.

Чиновник, тяжело отдуваясь, ретировался к выходу, распугивая снующих с подносами официантов.

Лера смотрела на своего спутника огромными, круглыми от ужаса и восхищения глазами.

— Ты сумасшедший… Альфонсо, он же тебя сожрет.

— Не сожрет, подавится, — бутылка шампанского мягко наклонилась, доливая игристый напиток в опустевшие бокалы. — К тому же, у него действительно классическая стенокардия напряжения. Месяц-другой, и его привезут ко мне в отделение с инфарктом. А я, как истинный гуманист, вытащу его с того света. Вот тогда мы и поговорим о субординации. А теперь, Лерочка, расскажи мне лучше о Большом театре. Говорят, там готовят новую премьеру?

Майская ночь окутала Москву мягким, бархатным теплом, когда тяжелые двери «Арагви» закрылись за их спинами. Воздух, напоенный ароматом цветущей сирени и остывающего асфальта, казался густым, почти осязаемым. Адреналин от стычки с партийным бонзой еще бродил в крови, требуя выхода, но теперь он трансформировался во что-то совершенно иное — тягучее, темное и бесконечно манящее.

Поездка в такси до роскошной родительской квартиры прошла в звенящей тишине. Слова были не нужны. Лера сидела совсем близко, ее бедро обжигало даже через ткань брюк, а тонкий шлейф французских духов кружил голову похлеще выпитого шампанского. Пальцы хирурга, привыкшие к ювелирной точности скальпеля, сейчас медленно, гипнотически поглаживали ее ладонь, изучая каждую линию, каждый изгиб. От этого невинного, казалось бы, жеста ее дыхание становилось все более прерывистым.

Щелчок английского замка эхом разнесся по пустой прихожей. Квартира встретила их полумраком — тяжелые вишневые портьеры надежно отсекали свет уличных фонарей.

Едва дверь захлопнулась, Лера подалась вперед. Вся ее балетная грация, вся сдержанность исчезли в одно мгновение. Ее руки обвились вокруг его шеи, а губы нашли его губы — жадно, требовательно, с какой-то отчаянной смелостью.

Ответом стала абсолютная, поглощающая страсть. Никакой спешки, только уверенная, властная сила хищника, точно знающего, как свести жертву с ума. Руки скользнули по гладкому шелку ее плаща, безошибочно находя узел пояса. Одно движение — и ткань тяжелой волной скользнула на паркет. Под плащом оказалось удивительно смелое, облегающее платье, подчеркивающее каждый изгиб ее безупречной фигуры.

Поцелуи переместились ниже, обжигая тонкую кожу на шее, спускаясь к ключицам. От этого контраста — прохлады майской ночи из приоткрытой форточки и обжигающего жара его губ — Лера тихо, прерывисто выдохнула, запрокидывая голову. Пальцы пианиста, способные творить чудеса на операционном столе, сейчас творили настоящую магию с ее телом. Каждое прикосновение было выверенным, глубоким, полным нежности и одновременно первобытной мужской силы. Он читал ее реакции так же легко, как кардиограмму, предвосхищая каждое желание.

Дорожка сброшенной одежды вела от прихожей к спальне. В лунном свете, пробивающемся сквозь щель в шторах, ее кожа казалась мраморной, светящейся изнутри. Массивная кровать скрипнула, принимая их в свои объятия.

Эта ночь стала идеальным сплавом нежности и дикой, необузданной страсти. Заморский принц, трикстер и циник, исчез, оставив только мужчину, который отдавал всего себя без остатка. В этой близости не было места фальши — только звенящая искренность, сбитое дыхание, переплетенные пальцы и тихие стоны, тонущие в тишине огромной квартиры. Он вел в этом танце, заставляя ее балансировать на грани, взлетать и падать, растворяясь в водовороте обжигающих эмоций.