Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил

Через Литейный мост, по набережной, мимо казарм и складов. Выборгская сторона встретила мокрыми заборами, рабочими бараками и запахом мыловаренного завода. Военно-медицинская академия — огромный комплекс зданий красного кирпича — выросла на горизонте как крепость. Я остановился на углу и перевел дух.

Что я делаю? Явлюсь в одно из лучших медицинских учебных заведений Империи — не по рекомендации, не по направлению, не по протекции, а просто так, с улицы.

Но если я не попробую, то не успокоюсь.

Я одернул сюртук, провел ладонью по волосам, расправил плечи и пошел к главному входу.

Парадный вестибюль встретил меня гулкой тишиной. Высокие своды, мраморный пол, портреты бородатых профессоров по стенам — Пирогов, Боткин, Сеченов. Академия была живой легендой, и я стоял в ее прихожей — безработный секретарь с гимназическим аттестатом в кармане.

У стола в углу сидел служитель в темной форменной куртке — немолодой человек с пышными рыжеватыми бакенбардами и скучающим выражением лица. Он посмотрел на меня без особого интереса.

— Вам к кому?

— Я хотел бы навести справку об условиях сдачи испытаний на звание лекаря, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — К кому мне следует обратиться?

Лекарь — официальное слово в те годы, а врач — разговорное, обыкновенное, постепенно вытесняющее архаичного «лекаря», но все еще не сделавшее это до конца.

Служитель оглядел меня с головы до ног. Как оценщик принесенную ему вещь. Потертый сюртук, чищеные, но старые ботинки. Не офицер, не чиновник, не профессорский сын.

— По делам учебы — канцелярия, — сказал он после паузы. — Второй этаж, направо по коридору, третья дверь. Только там неприемный день сегодня.

— А когда приемный?

— По средам и пятницам. С десяти до двух.

Сегодня был вторник. Я мог уйти. Вернуться в среду, по правилам, в установленные часы. Это было бы разумно. Однако мой поступок был изначально не слишком разумен.

— Но кто-нибудь на месте? — спросил я.

Служитель пожал плечами.

— Кувшинников на месте, делопроизводитель, видел его. Но он вас скорее всего не примет.

— Попробую, — сказал я. — А вдруг.

— Второй этаж, направо, третья дверь.

Второй этаж был длинным, полутемным коридором с высокими дверями. Мои шаги гулко отдавались от каменного пола. Мимо прошли двое студентов в форменных тужурках с золотыми пуговицами — молодые, краснощекие, о чем-то оживленно спорившие. Один из них покосился на меня и тут же забыл.

Третья дверь справа оказалась обита тканью и снабжена латунной табличкой: «Канцелярия Конференции Императорской Военно-медицинской академии». Я постоял перед ней секунд пять, потом постучал.

— Войдите! — голос был высокий и раздраженный.

Кабинет оказался невелик — несколько столов, шкафы с бумагами до потолка, окна во двор. За дальним столом, заваленным папками и рапортами, сидел человек лет пятидесяти: сухощавый, с аккуратной седоватой бородкой, в чиновничьем вицмундире с потертыми обшлагами. На носу — очки в тонкой стальной оправе.

Он поднял голову от бумаг и посмотрел на меня поверх стекол.

— Я к вам по делу об испытании на степень лекаря, — сказал я, закрыв за собой дверь. — Прошу простить, что не в приемный день.

— Не в приемный, — подтвердил он, но не указал на дверь, а только покачал головой. — Ну, садитесь. Как ваша фамилия?

Я сел на стул перед его столом.

— Дмитриев, Вадим Александрович.

— Звание?

— Мещанин.

Он записал что-то на листке.

— Образование?

— Полный курс гимназии.

— Аттестат при вас?

Я достал аттестат из кармана и протянул ему. Кувшинников взял его двумя пальцами, развернул, пробежал глазами. Я заметил, как его брови чуть приподнялись.

— Одни «отлично», — сказал он негромко. — Редкость. — Он аккуратно положил аттестат на стол. — Так что вы хотите, Дмитриев?

— Я хотел бы быть допущенным к испытанию на звание лекаря при Конференции академии.

Кувшинников снял очки, протер их и снова надел. Этот жест, видимо, заменял ему паузу для размышлений.

— Вы учились где-нибудь, помимо гимназии?

— Нет.

— В какой-нибудь медицинской школе?

— Нет. Я изучал медицину самостоятельно.

Он посмотрел на меня внимательнее, и явно со скрытой насмешкой. Так смотрят на человека, который объявляет, что собирается переплыть Неву в ноябре.

— Самостоятельно, — повторил он. — И давно вы ее изучаете?

— Много лет. Анатомия, физиология, патологическая анатомия, хирургия, терапия, фармакология. Я готов ответить на любой вопрос по программе.

— Ну, вопросы задавать буду не я, — Кувшинников позволил себе слабую улыбку. — Это дело профессоров. Моя часть — бумажная. Скажите-ка, Дмитриев, вы где-нибудь служите?

— В настоящее время нет.

— А ранее?

— Был конторским служащим, — сказал я уклончиво. — Но медицина — мое настоящее призвание. Я чувствую, что готов к испытанию, и прошу только об одном: о возможности его пройти.

Кувшинников побарабанил пальцами по столу. Пальцы были длинные, с чернильными пятнами.

— Я понял, — сказал он. — Сейчас я вам все объясню. Порядок допущения к испытаниям определяется уставом и решениями Конференции…

* * *

Глава 3

Чиновник сделал небольшую паузу и продолжил.

— И академия не поощряет стремления к сокращённому пути, — он произнёс это ровно, безразличным голосом. — Подобные попытки, как правило, не встречают сочувствия экзаменационной комиссии, даже если дойдёт дело до экзаменов. Могу вам по опыту сказать, что никто на моей памяти без серьёзной протекции и серьезных оснований не приступал к сдаче экзаменов без обучения по тем или иным причинам, хотя формально такая процедура предусмотрена. А я работаю здесь очень долго.

Он замолчал и снова посмотрел на меня поверх очков. Выжидательно, как смотрят на человека, которому только что объяснили очевидное.

— Формально, — повторил я.

— Именно так. Формально, — Кувшинников кивнул. — Устав допускает испытания для лиц, не прошедших курса обучения. Предусмотрена подача прошения на имя начальника Академии, оно рассматривается Конференцией. Конференция запрашивает мнение кафедр, назначает комиссию… Процедура длительная, и на каждом этапе может быть остановлена. В вашем случае — скорее всего, будет остановлена быстро.

— На каком основании?

Кувшинников снял очки и принялся протирать стёкла рукавом.

— На любом. Конференция не обязана мотивировать отказ. Недостаточная подготовка, отсутствие рекомендаций, сомнения в серьёзности намерений… — Он водрузил очки обратно. — Я вам это говорю не для того, чтобы огорчить. А для того, чтобы вы не испортили себе репутацию. Человек, получивший отказ, запоминается. К нему относятся с предубеждением.

Вот оно. Мягко, почти заботливо, но смысл ясен. Не просто не допустят — запомнят. Прошение останется в канцелярии, подшитое в дело. Дмитриев — тот самый, который пытался пролезть без образования. А потом, через год, я приду поступать на общих основаниях, и на мне уже будет невидимое клеймо.

— Благодарю вас, — сказал я. — Вы мне очень помогли.

Кувшинников слегка кивнул и пододвинул к себе какой-то документ.

— Не стоит благодарности. Если надумаете подавать на общих основаниях — среда и пятница, с десяти до двух.

Я поднялся и вышел. В коридоре мимо прошли четверо студентов в шинелях, молодые, довольные. Смеялись и разговаривали. Один нёс стопку книг — на верхней я разобрал корешок: «Оперативная хирургия». Я отвернулся и зашагал к выходу.

На улице сеял мелкий дождь. Я миновал охранника у ворот и остановился на набережной. Нева тянулась свинцовой полосой, ветер нёс запах воды.

Подведу итог. И ничего не получится, и требованием экстерна я мог помешать себе даже на следующий год поступить на общих основаниях. На меня здесь будут злы. Будут считать проходимцем. Хорошо, что хватило ума не подавать прошения.